— Да, миледи.

— И где у вас место для копчения?

Оба переглянулись.

Эван ткнул пальцем в сторону деревни.

— За домами. Старый сарай. Но там давно…

— Отлично. Туда и поедем.

Они пошли вдоль берега. Марта вела лошадь под уздцы, чтобы не ломать ей ноги о камни. Ветер с воды бил в лицо, плащ трепало, подол платья цеплялся за жёсткую прошлогоднюю траву. Но она шла и смотрела.

Слева тянулся берег — местами каменистый, местами мягкий, где вода уже подмывала землю. Выше росли кусты и несколько низких деревьев. За ними открывались полосы поля. Не лучшие, конечно. Но вполне рабочие. Если привести в ум. Если прокопать канавы. Если перестать делать всё абы как.

— Тут можно поставить ещё сушильню, — сказала она скорее себе, чем другим.

— Где, миледи? — сразу спросил Роб.

Она указала на небольшой приподнятый участок, закрытый от прямого ветра двумя старыми ивами.

— Здесь. Если сделать пол выше земли, навес и нормальную тягу. Не сейчас. Позже. Но запомни место.

— Запомнил.

— И мне нужен человек, который умеет не только молотком махать, но и думать, где что не сгниёт через месяц.

— Это уже сложнее, — буркнул Роб.

— Да неужели.

Старый сарай для копчения оказался почти тем, что она ожидала: кривое строение из почерневших досок и глины, с низкой крышей, провисшей с одного края. Внутри пахло старым дымом, плесенью, мышами и тем затхлым, застоявшимся духом, который появляется там, где хорошая идея умерла от лени. На крюках ещё висели старые железные прутья. В углу — куча золы. Под ногами — влажная земля.

Марта постояла в дверях, потом медленно вошла.

— Вот это, — сказала она, оглядывая тёмное нутро, — ещё можно поднять.

— Правда? — неуверенно спросил Донал.

— Правда. Если вынести отсюда мусор, просушить, поднять пол и не коптить на сырой трухе.

Она обернулась к нему.

— Вы ведь лосось ловите не только для себя?

— Если идёт хорошо — часть в замок, часть меняем, часть солим.

— Меняете на что?

— На соль. Ткань. Железо иногда.

— Угу.

Она прошлась по сараю, трогая доски. Где-то дерево ещё держалось, где-то пальцы проваливались в труху. Крыша была плоха, но не безнадёжна. Если починить сейчас, к лету можно уже пустить дело.

— Роб, мне нужны люди и дерево. Немного, но хорошее. И глина.

— Найду.

— И Алану скажи, пусть посмотрит, можно ли из старых ящиков сделать настил. В земле тут всё гнить будет.

— Передам.

— А ты, — она ткнула пальцем в Эвана, — будешь смотреть и запоминать. Если руки не из задницы, через месяц будешь тут хозяином.

Мальчишка замер.

— Я?..

— А что, Донал вечно жить собрался?

Старик фыркнул, а Эван вспыхнул, но в глазах у него уже загорелось.

— Буду, миледи.

— Посмотрим.

Когда они вышли, солнце уже стояло выше. Весеннее, ещё не греющее как следует, но живое. На воде появились короткие белые блики. Вдали, за полями, в сероватой дымке темнела граница леса. Ни мистики, ни красоты для открытки. Просто земля. Жёсткая. Честная. Рабочая.

На обратном пути Марта велела заехать ещё к саду и пасеке. Ей хотелось увидеть, что изменилось за эти недели не только в людях, но и в местах. Сад встретил её запахом мокрой коры, земли и старой листвы. Яблони стояли ещё голые, но на ветвях уже начали набухать почки. Под деревьями землю очистили от части мусора. Кто-то явно сгребал старую траву и ветки. У забора лежала куча хвороста. В одном углу Мэри с ещё двумя девчонками выдирали крапиву и прошлогодний репей.

— Так, — сказала Марта, спешившись. — И кто вам велел копать без меня?

Мэри выпрямилась, вся в земле, с прилипшей к виску рыжей прядью.

— Мы не копаем, миледи. Только чистим. Как вы говорили.

— Хорошо.

Марта осмотрела землю. Под листьями она была чёрная, жирная, ещё сырая, но богатая.

— Здесь будут травы, — сказала она, больше себе. — Лекарственные. И немного пряных. Если вы опять не решите, что крапива красивее.

— Не решим, миледи, — торопливо сказала одна из девчонок.

— Вот и молодцы.

Пасека выглядела хуже. Но уже не как кладбище окончательно забытого дела. Донал, как оказалось, успел прислать сюда двух мальчишек. Они очистили часть места, выровняли землю, составили старые колоды в один ряд. Одна была почти целой.

Марта подошла, сняла крышку, наклонилась и вдохнула.

Старый воск. Дерево. Пустота.

И память — о деде, о тёплом дымаре, о тяжёлом августовском воздухе, в котором гудит живая пасека.

Она осторожно поставила крышку обратно.

— Будет, — сказала она тихо.

— Что, миледи? — не поняла Фиона.

— Мёд будет. Воск будет. Работа будет. Всё будет, если не сдохнем раньше времени от людской дури.

Фиона уже не вздрагивала на такие фразы. Только серьёзно кивала.

К замку они вернулись после полудня. Во дворе пахло обедом, дымом, конским потом и мокрой древесиной. Мойры не было видно, и это само по себе настораживало. Когда эта женщина исчезала с горизонта, это значило не покой, а подготовку.

Марта оставила лошадь Алану и сразу пошла к Иэну.

Его комната изменилась ещё сильнее.

За три недели она перестала быть местом умирания и стала комнатой больного, который идёт на поправку. Разница огромная. У окна теперь стоял тяжёлый столик, куда удобно было ставить миски, бумаги и воду. Подоконник вымыли. На сундуке лежали сложенные чистые рубахи. На стуле — тёплый плащ. Возле очага сушились полосы ткани для повязок. В воздухе пахло древесным дымом, мылом, льном и чем-то травяным — шалфеем, кажется. И только если подойти совсем близко к кровати, можно было уловить слабый больничный оттенок — мёд, чистая рана, горячая кожа.

Иэн сидел не в кресле, а у стола.

На настоящем деревянном стуле с подлокотниками, который под него переделали, положив подушки и подставив скамью под ногу. Перед ним лежали две развернутые бумаги, нож и кусок воска. Он поднял голову, как только она вошла, и на секунду Марта просто остановилась.