— Сколько крови? — спросила она.

— Да всё шло, миледи, — забормотала та. — То меньше, то больше. Мы думали — Господь сам…

— Господь подождёт, — отрезала Марта. — Воду кипятили?

— Нет…

— Теперь будете.

Она быстро осмотрела женщину настолько, насколько это вообще можно было сделать в таких условиях, не превращая помощь в пытку. Разрыв был не смертельный, но воспалённый. Матка сокращалась плохо. Женщина была истощена, обезвожена, грязна и напугана. Всё как полагается, если вокруг только добрые намерения и никакой системы.

— Фиона, воду. Мэри, открывай ткань. Осторожно. И смотри.

Работала Марта молча. Не потому, что хотела загадочности. Потому что каждое лишнее слово в такие моменты только мешает. Промыть. Очистить. Дать выпить горячего солёного бульона маленькими глотками. Положить ребёнка к груди, даже если кажется, что сил нет. Объяснить старухе, как подмывать. Запретить поднимать тяжести. Велеть не кутать так, будто хотят сварить. И смотреть, смотреть в глаза, пока до человека не дойдёт, что ты не просто бормочешь над ним, а вырываешь его обратно в жизнь.

Когда всё было сделано, Мэг лежала с закрытыми глазами и дышала уже не так судорожно. Младенец сопел у неё под боком, красный, сморщенный, но живой. Старуха плакала молча, вытирая лицо краем платка.

— Не реви, — сказала Марта. — Лучше запоминай. Еда. Вода. Чистота. Покой. И если завтра кровь пойдёт сильнее — за мной немедленно.

— Да, миледи.

— И козу не подпускай в дом.

— А?

— Воняет она здесь уже так, что мне даже ругаться лень.

Мэри за спиной Марты вдруг фыркнула, а потом испуганно закрыла рот ладонью.

Когда они вышли, воздух на улице показался ледяным и свежим до боли.

Мэри шла рядом молча, пока не отошли подальше.

Потом всё-таки не выдержала:

— Миледи… а вы и роды понимаете?

— Я много чего понимаю, — ответила Марта, поправляя на ходу плащ. — Но лучше бы мне не приходилось это демонстрировать в каждой второй хижине.

— Вы прям как… — Мэри осеклась.

— Как кто?

— Как будто всё знаете.

Марта усмехнулась.

— Нет. Я просто умею быстро замечать, где люди сами себе вредят.

На обратном пути они зашли ещё в два дома. В одном старик кашлял так, что слышно было из двора. В другом у девочки гноился палец после занозы. Всё это были не великие болезни и не ужасные драмы. Обычная деревенская жизнь, где люди умирают не от войны, а от того, что никто не подумал вовремя о кипятке, чистой ткани и ножике, который надо было прокалить.

К замку Марта вернулась уже под вечер, с тяжестью в ногах и злостью в висках.

Но усталость у неё сегодня была не беспомощная.

Она несла результат.

Во дворе её уже ждали.

Не весь двор, конечно. Но Мойра — точно.

Экономка стояла у кухонной двери, словно специально заняла место, где невозможно сделать вид, будто не заметила человека. Сегодня на ней было платье из тёмно-коричневой шерсти, туго затянутое в талии, ключи на поясе звенели тихо, но зло. Лицо у неё было таким, будто она полдня жевала полынь.

— Миледи, — сказала она.

— Мойра.

— У вас странные привычки для хозяйки.

— Какие именно?

— Бегать по деревне. Лазить по хижинам. Трогать простолюдинов. Раздавать припасы.

Марта сняла капюшон плаща и внимательно посмотрела на неё.

— Во-первых, я не бегаю. Во-вторых, если бы ваш милорд не был доведён до состояния мокрого трупа при живом дыхании, мне не пришлось бы лезть туда самой. И в-третьих — ты сейчас серьёзно решила поговорить со мной о расходах после того, как прятала масло от больного хозяина?

Мойра вспыхнула.

— Я ничего не прятала!

— Тогда у тебя удивительным образом хорошая еда сама собой пряталась от его тарелки. Чудо какое.

— Вы настраиваете против меня весь дом.

— Нет, — сказала Марта спокойно. — Это ты сама успела сделать задолго до меня. Я только открыла людям глаза.

Экономка сжала губы так сильно, что они побелели.

— Леди Морвен не одобрит, если вы опозорите старую службу.

— Леди Морвен одобрит всё, что поднимет её сына, — ответила Марта. — И ты это прекрасно понимаешь.

Мойра молчала.

А Марта вдруг шагнула ближе.

Не резко. Просто ближе.

— Послушай меня внимательно. Я слишком устала, чтобы играть в намёки. Если ты хочешь сохранить место — работай. Если хочешь воевать — воюй умно. Но если хоть раз из-за твоей жадности, обиды или дуры-дочери пострадает еда, чистота или уход за милордом, я вытащу тебя на середину большого зала и разберу по косточкам при всех. Поняла?

Мойра смотрела на неё с откровенной ненавистью.

— Вы ещё пожалеете, миледи.

— Все так говорят. А потом начинают кипятить воду.

И, не дожидаясь ответа, Марта пошла дальше.

На кухне было тепло и пахло жареным луком, мясом, тестом и чем-то новым — кориандром? Нет, не кориандром. Просто кто-то не пожалел сушёного чабреца и тмина, и это уже меняло всё.

— Агнес! — крикнула Марта с порога. — Что за запах?

Агнес, обернувшись от очага, даже чуть расправила плечи.

— Пирог с мясом, миледи. И бульон. И каша не сгорела.

— Господи, — Марта театрально прижала ладонь к груди. — Что дальше? Ножи начнут резать без молитвы?

Роб, сидевший у окна и чинивший деревянную ручку к ковшу, хмыкнул.

— Уже режут, миледи.

— Тогда этот замок ещё можно спасти.

Она подошла к столу. Там, на чистой доске, лежали два пирога — грубые, конечно, не городская выпечка, но ровные, горячие, с золотистой коркой, пахнущие мясом, луком и печным жаром. Рядом в миске — взбитые яйца. В кувшине — кипячёная вода. У окна — остывающие лепёшки. И среди этого всего — Мэри, раскрасневшаяся, встрёпанная, но довольная собой.

— Покажи руки, — сказала Марта.