Она сменила повязку, подложила свежий мягкий валик, потом проверила ногу. Иэн молчал. Не потому, что боли не было. Была. Марта чувствовала её буквально пальцами — в том, как напрягалось его бедро, как белели костяшки руки на простыне, как он задерживал дыхание, когда она касалась отёкшего места у колена. Но он терпел. Не для неё. Для себя. И это тоже было хорошим знаком.

— После полудня снова попробуем встать, — сказала она, закрепляя ткань. — Но уже не просто встать. Шаг.

Он открыл глаза.

— Вы решили меня ненавидеть всерьёз.

— Ошибаетесь. Я, наоборот, очень заинтересована в том, чтобы вы поскорее начали ходить. Тогда часть работы можно будет переложить на ваше дурное настроение.

Она поправила край одеяла, и в этот момент его рука легла ей на запястье.

Просто легла.

Но кожа под его пальцами будто сразу стала чувствительнее.

Марта замерла.

Он смотрел на неё спокойно. Без насмешки. Без язвы. Без просьбы.

— Почему вы не ушли? — спросил он тихо.

Она понимала, о чём он.

Не из комнаты.

Из этой истории.

Из этой роли.

Из этого дома, где ей изначально отводили место тёплой матки с молитвенником.

— Потому что меня уже однажды выбросили из жизни без спроса, — ответила она так же тихо. — Второй раз я не дам.

Он медленно убрал руку.

— Вы говорите странно.

— Вы всё время это повторяете. Начинаю думать, что вам просто нравится слушать.

— Может быть.

Она выпрямилась.

— Вот как начнёте ходить, тогда и подумаем, что вам ещё нравится.

Иэн прищурился.

— Вы постоянно уводите разговор.

— А вы постоянно пытаетесь его завести туда, где вам пока рано находиться.

Его рот дрогнул.

— Жестокая.

— Практичная.

Она развернулась и пошла к двери.

— Отдыхайте. Через час я вернусь.

— А если я не хочу отдыхать?

— Тогда будете смотреть в окно и думать о своих грехах.

— Их у меня много.

— Вот и займётесь.

Выйдя из комнаты, Марта не пошла вниз сразу. Сначала она остановилась у окна в нише и посмотрела во двор.

У колодца уже было меньше людей. На бочке рядом лежала аккуратно свернутая тряпка — кто-то наконец додумался не бросать её в грязь. У стены Роб с мальчишкой меняли расшатавшуюся доску у тележки. Возле конюшни Алан разбирал сбрую и вывешивал ремни сушиться, а не сваливал кучей. У кухни стояли две женщины с корзинами, и одна из них — Марта узнала Элис из деревни — разговаривала с Фионой.

Интересно.

Она спустилась.

Кухня встретила её хлебным жаром.

На этот раз запах был таким, что желудок сразу отозвался — мягкая дрожжевая сладость свежего теста, мясо, лук, мокрая зола, тёплая мука. У стола Агнес раскатывала что-то вроде тонких лепёшек. На полке стояли уже не вперемешку, а отдельно соль, сушёные травы и горшок с мёдом. На окне, в блюде, лежали яблоки — сморщенные, но перебранные. Пол был ещё далёк от идеала, но хотя бы вымыт.

— Так, — сказала Марта, входя, — уже похоже на место, где людей кормят, а не испытывают на выживание.

Агнес выпрямилась и фыркнула.

— С утра стараемся, миледи.

— Вижу. Что с деревенскими?

У стола стояла Элис — та самая женщина, у которой вчера лежал с жаром сын. Сегодня лицо у неё было не таким серым. Усталость никуда не делась, но взгляд стал собраннее.

— Воду кипятили, миледи, — сказала она торопливо, словно боялась забыть хоть слово. — Мальчика обтирала, как велели. Он ночью вспотел. Жар спал немного.

Марта кивнула.

— Хорошо. Что давали?

— Воду. Чуть отвара. И хлеб размоченный.

— Молодец.

Элис вдруг смутилась от этого слова так, будто ей никогда в жизни не говорили ничего подобного.

— Я… ещё пришла спросить… — Она потёрла руки о передник. — У Мэг во втором доме кровь всё не остановится после родов. Уже три дня. Она ходит, но бледная как полотно.

Марта замерла на секунду.

— Кто с ней?

— Мать её. И девчонка старшая.

— Фиона, — резко сказала Марта, — узел с травами, чистое полотно, тёплую воду. И тот мягкий кусок ткани из прачечной, если Бет уже прислала.

— Сейчас!

— Агнес, мне нужен крепкий солёный бульон в маленьком горшке. И мёд. И если есть сушёная крапива — сюда.

— Есть немного.

— Неси.

Она уже мысленно складывала картину. Кровит третий день — значит, либо разрыв, либо слабая матка, либо после тяжёлых родов пошло воспаление. На месте и без инструментов чудес не бывает, но можно хотя бы не дать женщине умереть от обезвоживания, грязи и идиотских советов.

— Миледи, — подала голос Мэри, — я с вами?

Марта посмотрела на неё.

Рыжая, мука на щеках, глаза горят.

— Пойдёшь. И смотреть будешь молча.

— Да, миледи.

Через пять минут они уже шли в деревню втроём — Марта, Фиона и Мэри. Ветер был всё такой же влажный, но день стал светлее. На склонах за деревней серели камни, между ними торчали жёсткие кусты. Река с утра поднялась чуть выше, и от неё тянуло не только сыростью, но и сырой рыбой.

Дом Мэг оказался низким, тёмным, с прижатой к стене поленницей и крошечным загоном для козы. Внутри пахло молоком, кровью, потом и дымом. Младенец лежал в деревянном корытце, завёрнутый в старую ткань. Женщина на постели была совсем молодая — может, лет семнадцать. Бледная так, что губы сливались с лицом. Волосы прилипли ко лбу. На шее влажная прядь. Под глазами серые круги.

Она попыталась приподняться, увидев Марту, и тут же бессильно опустилась.

— Лежать, — сказала Марта. — Не геройствовать.

Старуха у стены тут же начала было причитать, но один взгляд Марты её остановил.