Она посмотрела на него.

— Нет.

— Почему?

— Потому что жалость вас убила бы быстрее.

Он кивнул.

И закрыл глаза.

Не от слабости.

От принятия.

Марта стояла рядом.

Смотрела на него.

И впервые за всё время позволила себе подумать не как врач.

А как женщина.

Он был красив.

Даже сейчас.

Даже сломанный.

Сильный.

Опасный.

И живой.

— Ну всё, — пробормотала она тихо. — Вот это уже начинает быть интересно…

Она не дала себе задержаться в этой мысли.

Слишком рано.

Слишком опасно.

Слишком живо.

Марта отвернулась к столу, выжала ткань, вернулась к кровати и приложила прохладное полотно к его шее. Кожа у Иэна была горячая — не жаром болезни, а тем особым теплом, которое поднимается после усилия, когда тело вспоминает работу. На виске у него блестел пот. Под скулой дёргалась жилка. Плечи, и без того широкие, напряглись, как у человека, которого ударили не мечом, а самой возможностью снова жить.

— Не смотрите на меня так, — сказал он, не открывая глаз.

— Как?

— Как будто я лошадь после первого удачного шага.

— Ошибаетесь, — сухо ответила Марта. — Лошадь я бы уже хвалила. А вы пока только не рухнули сразу.

Он открыл глаза и повернул голову к ней.

— Бессердечная женщина.

— Очень. И именно поэтому вы сейчас сидите, а не ждёте, когда вас опять придут спасать ножом и тазом.

Роб тихо кашлянул, будто напоминал, что он всё ещё здесь. Марта обернулась.

— Хорошо. Сейчас вынесешь кресло ближе к окну. И принесёшь ту низкую скамью из коридора. Мне нужно, чтобы милорд начал работать не только руками, но и спиной.

Роб кивнул.

— Да, миледи.

Фиона, наоборот, стояла как вкопанная, прижав к груди полотенце.

— А ты чего застыла?

— Он… встал, — выдохнула она. — Правда встал.

— Да, Фиона, — сказала Марта уже мягче. — А теперь выдохни и не делай из этого чудо. Чудо — это когда люди думают головой. Всё остальное работа.

Фиона кивнула так старательно, будто пыталась загладить сам факт своего восторга.

Когда Роб вынес тяжёлое кресло и поставил у окна, Марта подошла проверить, как падает свет. Утро было серое, но яснее вчерашнего. Сквозь мутное стекло виднелись двор, колодец, половина стены и дальний край реки, блестевший между голыми деревьями тёмной лентой. Вода шла ровно, тяжело. У берега, там, где тень ложилась дольше, ещё держался грязный ледок.

— Хорошо, — сказала Марта. — Тут будем сидеть днём. Свет нужен. Иначе вы совсем озвереете в этом полумраке.

— Я и так озверел, — заметил Иэн.

— Ещё недостаточно. До того состояния, когда вы начнёте орать на всех из кресла, нам пока далеко.

Он усмехнулся.

— Вы удивительно верите в моё дурное воспитание.

— Я верю в характер. С воспитанием у вас как раз всё слишком прилично. Это иногда мешает.

Она подошла к сундуку, открыла крышку и начала перебирать бельё. На дне лежали аккуратно сложенные рубахи, туники, чулки, узкие пояса, несколько полотенец и тёплый шерстяной плед. Всё хорошее, добротное, только долго не тронутое нормальной рукой. Моль не съела, но сырость забрала запах дома. Вместо него был дух шкафа, пыли и закрытого воздуха.

— Вам нужен тёплый безрукавный жилет, — сказала Марта, перебирая вещи. — Шерстяной. И чулки потолще. И что-то под спину. Здесь всё рассчитано на человека, который либо бодро скачет по двору, либо уже лежит как покойник.

— Вы не любите покойников?

— Я не люблю, когда их делают заранее.

Она вытащила одну рубаху — мягкий лён, хорошо сшитый, с простым, но крепким воротом, — и кивнула сама себе. Потом вторую, чуть плотнее, и плед потоньше.

— Фиона, отнесёшь это вниз к прачкам. Скажешь — выварить, высушить, потом вернуть. И отдельно попроси Бет найти самый мягкий лоскут. Мне нужны валики под спину и ногу.

— Да, миледи.

— И ещё. Посмотри у Агнес, не осталось ли куриного жира. Совсем немного. На ночь растирание ему не помешает, если грудь снова начнёт сипеть.

Иэн поднял бровь.

— Вы собираетесь натирать меня жиром?

— Если понадобится — да. А если будете кривиться, добавлю чеснока, чтобы запомнили.

— Вы не женщина. Вы военная кампания.

Марта бросила на него взгляд через плечо.

— Нет, милорд. Я просто единственный человек в этой комнате, который понимает, что тело — это не каприз Господа, а набор вполне понятных нужд.

Когда Фиона ушла, а Роб унёс скамью и закрыл за собой дверь, в комнате стало тише. Слышно было только потрескивание огня, редкий стук ведра у колодца во дворе и дыхание Иэна — уже ровное, но ещё глубокое после усилия.

Марта подошла к кровати.

— Сейчас будем смотреть спину.

— Вы умеете превращать даже такие фразы в угрозу.

— И при этом всё равно остаетесь живы. Повернитесь чуть боком.

Он подчинился. Уже без спора. И это было опаснее любого флирта. Привычка к её голосу, к её рукам, к её присутствию в его комнате входила в жизнь быстро и без шума, как тепло в промёрзшую ткань — сначала почти незаметно, потом сразу ясно.

Она осторожно подняла рубаху сзади. Кожа на спине стала чище, краснота вокруг одного из пролежней побледнела, мокнущий край почти подсох. Там, где ещё несколько дней назад было воспалённое, раздражённое мясо, теперь была уже просто рана. Тяжёлая, неприятная, но поддающаяся.

— Хорошо, — тихо сказала Марта.

— Вы это уже говорили сегодня.

— И ещё скажу. Люблю, когда есть за что.