Ринулась к двери, рывком ее открыла и… и обомлела.

В коридоре стояли пара чемоданов, с которых стекал растаявший снег. На вешалке висел голубой пуховик и черная мужская куртка. Неряшливо снятые мужские ботинки были разбросаны, а по паркету отчетливо были видны грязные следы второго визитера.

Из гостиной доносились уже не крики, а истеричный и надрывный голос… моей мамы.

Вот это сюрприз!– подумала я. Но это были еще цветочки. Ягодки пошли, когда я заявилась в гостиную.

Свет был приглушен, диван передвинут. По углам комнаты стояли какие-то лампы, освещая… о, черт! Освещая Наташку в одном белье и Тараса с голым торсом и расстегнутыми брюками. В руках у Тараса была камера, а на теле сестры ползал Альберто и Фернандо. И что сильнее всего поразило меня – это огромная татуировка на ребрах младшей сестрицы. Чёрные, изящные линии складывались в узор, похожий на паутину с цветком в центре. Свежая, красноватая по краям. Совершенно новая. Вот это поворот!

– Люба, куда мы попали? – спросил папа, как только увидел меня в дверях. Он стоял за спиной мамы и пытался прикрыть ладонью обзор на оголенных Наташу и Тараса. На его лице была смесь крайнего смущения, усталости и глухой, мужской ярости, которую он из последних сил сдерживал.

– Привет, пап, - прошептала шокировано и привалилась плечом к косяку. – А что тут происходит?

– Люба! Люба, ты это видишь?! – запричитала мама, заметив меня. – Вот не зря я говорила, что надо, надо ехать и срочно! Наша дочь от рук отбилась, снимается тут… во всяком! А вторая вроде выросла, но что под носом у нее твориться, не видит! Ох, дайте мне терпения!

– Мам, пожалуйста, - хотела попросить родительницу успокоиться, но папа покачал головой «мол подожди, это только разогрев». Отец знал, что когда мама заводилась, остановить её мог только сердечный приступ, полное физическое истощение или крайняя степень опьянения.

– Наташа, живо оденься! О, кто-нибудь уберите пауков! Саша, вызывай санэпидем! Как тут жить?!

Тарас пытался что-то сказать, но Наташка его одернула. Она стояла в одном белье и пряталась за торсом соседа. Сестра краснела, переступала с ноги на ногу и умоляюще смотрела на меня.

– Саша, ну что ты стоишь? – паниковала мама. – О, мы наведем тут порядок! А ты говорил «не надо», «зачем», «девочки выросли»! Выросли! И во что превратились?! Одна никак замуж не выйдет, внуков не родит, а время-то идет! Вторая университет бросила, перед камерой кривляется, а это… Это что?! Это что там у тебя?!

Палец мамы дрожал, указывая на татуировку, будто на смертельную рану. Видимо мама только заметила татуировку на ребрах Наташки. Атмосфера в квартире была напряжена. Одно неверное слово или жест, и будет взрыв! Я и сама не понимала, что происходит, откуда взялись родители, почему приехали без предупреждения и как найти объяснение полуголым Тарасу и сестре.

– Собирайтесь немедленно! – несло маму на волне шока. – Сейчас же, Наташа! Мы уезжаем!

– Мам, пожалуйста!.. – чуть ли не плакала Наташа.

– Я прошу прощения, но можем ли мы одеться и продолжить беседу в другой обстановке?! – повысил голос Тарас, отчего даже я вздрогнула. Впервые слышала от Тараса подобный тон.

– Мариш, давай выйдем, - потянул папа за локоть маму, что уже раскраснелась. Как бы давление не шибануло при таких-то обстоятельствах. Отец же действовал, как сапёр на минном поле – медленно, осторожно, пытаясь отвести взрыв в сторону.

Мы все дружно вышли в коридор. Я опустилась на пуфик, прикрыла глаза. Чувствовала колкие взгляды родных, но сил что-то говорить не было. В голове гудело. Хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил меня. Или их. Неважно.

– Пошли пить чай. Люб, а коньяк есть? - спросил отец, чем спас меня. Его простой, бытовой вопрос был глотком воздуха. Он предлагал не решение, а передышку. Как в детстве, когда после скандала всегда наступала тишина за чаем.

– На нижней полке у раковины, - кивнула. Родители удалились в кухню. Мама тихо выговаривала папе все, что переживает сейчас, а папа понимал – спорить нет смысла. Звук её приглушённого, но всё ещё дрожащего от возмущения голоса доносился из-за двери. Передышка…

Я разделась, повесила шубу в шкаф, сумку бросила на полку в прихожей. Вытащила телефон, где висело непрочитанное сообщение от Леши. Пару дней назад он уехал с Вадимом в командировку и должен был вернуться только завтра утром.

«Ты где? Дома уже?»

«Лучше бы я не приходила сегодня домой. Я уже говорила, что ты мой островок спокойствия в этом мире? Люблю тебя…»- я отправила сообщение и не испытала ни страха, ни сомнений. Лишь облегчение. Потому что это была не просьба о помощи, а констатация факта. Как, например, «на улице снег». Леша стал таким же неотъемлемым фактом моей жизни, и в этом был мой главный выигрыш в этой декабрьской лотерее. Я не звала его спасать. Я просто делилась с ним своей реальностью.

И признание далось мне легко, без смущения и сомнений. Не потому, что сейчас у меня стресс и очередное декабрьское происшествие, а потому что на контрасте я многое осознала. С Лешей мне все равно, что именно происходит. Он – моя сила, мое спокойствие, моя опора. Рядом с этим мужчиной я могу выдержать все: даже если вся моя жизнь будет вечным «декабрём».

– Люба, почему посуды не вымыта? – донеслосьиз кухни. И ведь не поспоришь. Мир рушится, дочь развращает паук-птицеед, а главная трагедия – немытая чашка. Логично, мам. Очень логично.

– Так сложно помыть пару чашек…

– Марин, сядь! – рявкнул папа. Редкий, но решительный окрик. Значит, чаша его терпения переполнена.

– Люб, где они? – вышла из комнаты одетая Наташа. За ней шел хмурый Тарас. – Уходи же!

– Я могу остаться и все объяснить, - упирался Тарас, пока Натка выталкивала его из квартиры. – Наташ…

– Иди давай! Я сама, - агрессивно шептала сестра.

– Я поговорю с твоим отцом, и они все поймут! – не сдавался сосед.

– Фотки мне скинь потом, - зашипела сестра и с хлопком закрыла дверь перед Тарасом. – Ух!

Даже в апокалипсисе – работа есть работа. Контент ждать не будет,- подумала я и хохотнула.

Наташа выдохнула, прижала ладони к лицу и застонала. Я молча наблюдала за сестрой и не знала, что делать дальше. Какая-то трагикомедия, а не декабрь!

– Люба, почему ты рис хранишь в пакетах? – раздался голос мамы из кухни. Мы с сестрой переглянулись и не сдержали смешков.

– Пошли, — кивнула я в сторону кухни. — Перед смертью не надышишься...

Мы с Наташей переглянулись, и в ее глазах я увидела то же смешение ужаса и истерического веселья, что бушевало во мне. И в этом безумном солидарном смешке была капля надежды, что мы это переживем.

Любовь

На кухне вовсю бушевал ураган под названием «мама». Она моталась от шкафчиков к холодильнику с бокалом вина в руке и вздыхала. Папа сидел за столом с прикрытыми глазами, привалившись к стенке. Картина была до боли знакомая: мама – стихийное бедствие, папа – скала, пытающаяся это бедствие переждать. И мы с Наташей как два корабля, брошенные в самый эпицентр урагана.

– Саша, они точно занимаются чем-то незаконным! – шепотом выговаривала мама отцу, совершенно не замечая нас. Её шёпот был громче обычного голоса, а глаза метались по полкам, выискивая новые улики преступной жизни дочерей. – Семь! Семь банок красной икры! А черная? Думаешь палёнка?! Откуда столько? На какие шиши?

– Мам, это подарки, - сказала я, чем обозначила свое присутствие.

– Что за подарки такие? Кто дарит женщинам еду? – не понимала родительница. – Цветы уже не в моде? Украшения? Парфюм? Ну техника, в конце концов! Такие… Такие продукты стоят не мало и обычно…

– Марин, вспомни кокосы! – воскликнул отец. – Кто просил меня в 80-х купить тебе кокосы «хотя бы понюхать»?

– Ну скажешь тоже, Саш, - засмущалась мама. Мы с Наташкой переглянулись. Напряжение вроде спало, но это ошибочно. Мама просто выдохлась и сейчас набиралась сил, чтобы продолжить свою взбучку.