Ближе к вечеру я маялась от безделия, набралась смелости и начала готовить ужин. Наташка присоединилась и помогала, при этом успевая выдавать мне по сотню слов в минуту. Так за несколько часов я узнала и про ред флаги, и про грин флаги, и про тарелочниц, и про то, каким «должен быть настоящий мужчина», «сколько должен зарабатывать», что такое базовый минимум и роскошный максимум, и что «должна делать женщина, чтобы мужчина потерял голову». У меня уже болела голова, а в глазах скопились слезы от смеха. Сестра же говорила с пылом, а я резала лук, и слёзы текли уже по-настоящему: и от овоща, и от этой пропасти между её виртуальными мирами и нашей текущей, пахнущей курицей и гарью реальностью.

Но сколько бы я не смеялась, я чувствовала, как в груди расползается беспокойство за сестру. Она так сильно «заразилась» этой новомодной философией, что мне стало боязно. И нет, я не осуждаю, но с таким навязанным медиа и соцсетями отношением к миру, к людям и к мужчинам велика вероятность сойти с ума или остаться одной. Проще надо быть, легче и свободнее… Ведь чувства не контролируются списком кто и что кому должен. Симпатия и влюбленность не в идеальных образ и особых манерах поведения. А любовь не требует жертв и огромных букетов. Человечнее надо быть, проще, следовать за сердцем, но и про разум не забывать. И сейчас, оглядывая эту чистую, бездушную кухню, я думала, что, возможно, Алексей со своей прямолинейностью и отсутствием игр – это и есть ответ на все её сложные схемы. Антитезис. Человек, а не чек-лист.

– Наташ, это в соцсетях жизнь такая идеальная и прекрасная. Да, картинка безусловно красива. Но она имеет одно отличие от действительности – это просто фото или короткое видео. По факту все куда проще, - говорила я, проверяя курицу в духовке.

– Ты не понимаешь, - доказывала мне Наташка. – Вот…

– Ой! – подпрыгнула, когда из коридора послышался хлопок входной двери. – Леша?..

В коридоре и правда был Алексей. Мужчина снимал куртку, а лицо его было красным, как будто он бежал. Вокруг него валялись пакеты из известного гипермаркета, у обувницы стояла огромная пыльная коробка.

– Ох, Леш, а это что? – глупый вопрос, ведь я видела, как из пакета торчали прозрачные пластиковые упаковки с елочными игрушками. А в большой наверняка елка. И это он зачем? Для нас? То есть… как для НАС? Для него, а у меня дома своя елка… Мысль спотыкалась, не находя привычных рамок. Он купил елку. Мне. Здесь. - Ох, какие красивые!

– Елку взял не помню какую, но консультант сказал, что эта лучшая, Люб, - говорит со сбитым дыханием Леша. И в глазах у него было ожидание. Мужчина словно вердикта ждал – правильно ли поступил, понравилось ли мне… В этой уязвимости могучего человека было что-то невероятно трогательное.

– Это замечательно! – воскликнула и перестала сдерживать свою радость. Подошла к мужчине, обняла и со всей искренностью поцеловала его в… губы. Хотела, конечно же в щеку, но этот жук вовремя повернул голову. – Спасибо!

И конечно же я уже позабыла, что не у себя дома, что елка не моя, квартира не моя и мужчина пока тоже не совсем мой. Все мои мысли занимала большая пыльная коробка у обувницы и горы пакетов в коридоре.

– Отлично, - еще раз чмокнул меня Леша, и этот поцелуй был уже другим: быстрым, победным, с оттенком облегчения. – Что там на ужин? Я очень голоден.

– Ах да, ужин же, - по-детски расстроилась я, но виду не показала. – Пошли ужинать.

И конечно же я уже позабыла про ужин... Все мои мысли занимала большая пыльная коробка у обувницы. В горле встал комок – не от грусти, а от какой-то щемящей, детской радости. Леша не просто купил елку. Он привез мне кусочек моего сломанного праздника, чтобы я могла собрать его заново, но уже здесь, в безопасности.

Алексей

После очень вкусного ужина мы все пошли в гостиную. Я был сыт, расслаблен и почти счастлив. А вот у Любочки открылось второе дыхание. И я понял, что затюлениться и посмотреть фильм вдвоём не выйдет.

– Сам виноват, - хихикнула Наташка, доставая телефон и треногу для пыток, заявляя, что это штатив. – Если на календаре декабрь, а в доме есть неукрашенная елка – это катастрофа для сестры.

– Я понял, - хмыкнул. И как бы я ни устал, я все же помог Любе достать елку, собрать и установить у телевизора. Я бы и украсить все помог, но Люба, видя мое состояние, указала пальцем на диван, притащила плед из спальни, включила мне приставку и приказала отдыхать. Честно, я аж взбодрился от неожиданности. Никто и никогда не заботился обо мне с такой простой, бытовой нежностью. Как будто я уже был своим, кого можно укутать и оставить в покое.

– Ага, спасибо, - сказал я, хотя на языке вертелось иное: удивление, шок, благодарность, и тепло от того, что меня не осудили и не назвали сорокалетним задротом.

Люба с Наташкой украшали елку, ругались по пустякам, смеялись и даже успели сбегать за игристым в кухню. Я пусть и запустил игру, но мысли мои уплывали в другую сторону. Я чувствовал себя комфортно, мой дом наконец-то пах домом, был домом! Необычно, но мне нравилось подобное: и смех Любы, и запах курицы с чесноком, и раздражающе мигающая гирлянда, и даже писклявый голос Наташки.

Люба была счастлива. Ее глаза блестели от радости, на лице играла настоящая искренняя улыбка, а выражение лица было как у ребенка, что получил наконец-то заветную игрушку. Она была такой живой, настоящей, манящей… я засмотрелся, замечтался. В свете гирлянд её кожа казалась перламутровой, а в глазах отражались десятки разноцветных огоньков. Она была центром этого маленького, сияющего мира, который сама же и создавала. И я хотел быть частью этого мира. Не гостем, а жителем.

Я понимал, что вся эта суета вовсе не раздражает, потому что рядом человек, который стал тебе дорог. Влюбился ли я как пацан? Да. Имею ли я что-то против? Нет. А Люба? А Любочку мы приручим, обогреем, посадим к себе на шею, пусть даже ножки свесит, я очень даже «за». Эта женщина – моя. Шебутная, нервная, активная, с вечным пиздецом по жизни, но в перспективе любимая и родная. И я готов разгребать ее завалы только ради одной ее улыбки.

Ну ты и вляпался, Леха,- подумал я про себя и улегся поудобнее…

– Леш, Леша… - звал меня тихий и приятный голос Любы. Видимо я согрелся, наелся и уснул прямо на диване.

Открыл глаза, проморгался. Моя гостиная сияла огнями, у телевизора стояла полностью украшенная елка, а верхний свет был выключен. В комнате царил полумрак, нарушаемый только разноцветными бликами от гирлянд. Приподнялся на локтях, не понимая сколько времени я проспал.

– Люб, а давно я сплю? – спросил, а сам мягко ухватил Любочку за руку и завалил на себя, придерживая. Её тело было теплым, мягким, податливым. Она пахла шампанским и чем-то сладким, исключительно своим.

– Леша! Ты чего творишь?! – взвизгнула женщина, упираясь ладошками мне в плечи. – Напугал!

– Мелкая где? – спросил, так как не слышал вечно болтающую Наташку. Если бы она спала, Люба не кричала. А значит…

– Ой, она ушла помогать Тарасу с квартирой, представляешь? – наивно щебетала Люба, ерзая на моих коленях и краснея. Слегка опьяневшая, но счастливая. Её дыхание было учащенным, грудь под тонкой кофтой высоко вздымалась.

– Да ты что?! – наигранно удивился. Повернул голову к часам на стене. – В полночь? Убирать квартиру?

– О! А… О! – распахнула в удивлении глаза Люба. – Я что-то не посмотрела на время… Так увлеклась елкой и гирляндами. А ты уснул, а диван не удобный же… А Наташка незаметно слиняла… А…

Люба нервничала, тараторила невпопад, отводила глаза и закусывала губу. Я же проснулся абсолютно весь и решил пользоваться моментом наедине. Тишина в квартире стала густой и звенящей. Меня и Любу разделял только мерцающий свет от гирлянд и напряженное, сладкое ожидание.

Поцеловал женщину, почувствовал ее дыхание после игристого на своих губах, что меня абсолютно не смущало. Её губы были мягкими, влажными, с едва уловимым сладким привкусом вина. Я вёл медленно, давая ей привыкнуть и… она отвечала сначала несмело, аккуратно. Ладошки меня не отталкивали, наоборот, Люба обняла меня крепче, прижалась. Я же наслаждался ее близостью и лаской. Обнимал ее за талию, скользил ладонями по спине, иногда и ниже, но не наглел. Под тканью её пижамных штанов я чувствовал упругие, мягкие ягодицы. Её тело отвечало на прикосновения – мурашками, легкой дрожью, едва слышным стоном, когда я коснулся особенно чувствительного места у основания позвоночника. Целовал, шептал комплименты, покусывал за шею, кайфуя от отдачи.