И всё равно его тело, не слушаясь разума, бунтовало. Глупо, отчаянно. Он выгибался на столе, судорожно шумел путами, сучил пятками. Клеёнка противно шуршала под мокрой от пота спиной. Ремни впились сильнее — вот и всё, чего добился. Но боль хотя бы была приятной. Она доказывала, что он ещё здесь. Что он ещё Вадим, который пытался.

— Начнём? — склонился над ним мужчина. Дыхание пахнет чесноком.

— Да, — ответила женщина.

— Мммфф! — с мольбой глядел Вадим. — Пощады! Пожалуйста. Просите, что угодно! Я — сделаю! Предам родину, продам душу, отдам почку, да хоть обе! Только остановитесь! Только не это! Миленькие, родненькие, прошу, умоляю не надо…

Медики смотрели не на него. Не на человека. На объект. На дело, с которым нужно поскорее покончить. Вечером они пойдут домой, переоденутся в цветное, будут смеяться, обнимут детей, приготовят ужин, включат телевизор. А он… останется здесь. Если от него хоть что-то останется.

Мужчина ещё раз намазал виски холодным. Женщина поднесла два стальных диска. Электроды. Поблескивают тускло. А он закричал. В последний раз. Он старался. Он старался бороться до конца, пытался сделать хоть что-то, хоть что-то.

Где-то в изголовье низко, по-звериному, заурчал трансформатор.

И время остановилось.

Одинокая слеза скатилась из глаза к уху.

А потом…

А потом не стало ничего. Ни цвета, ни звука, ни запаха. Ядерный ВЗРЫВ! Мир сжался в точку размером с его череп, и следом разорвался на миллиард осколков. Всё, что было Вадимом — его воспоминания, его страхи, его любовь к матери, вкус тех апельсинов, лицо Эда — всё выплеснулось наружу и растеклось во вне.

Больно. У такой боли названия нет, она превосходит определения и имена. Боль в чистом виде. Ни острая, ни тупая — эталонная. Она сделалась ВСЕМ. Выкручивала, рвала, прожигала каждую нервную нить. Он больше не чувствовал тело. Сам мозг били удары. Глухие, мощные, как обухом по темени. Тук. Тук. ТУК. Свет погас. Только тьма и миллиарды безумных искр пляшут в ней. А где-то в их вихре металась, пытаясь удержаться, последняя крупица его «Я».

Он стал бейсбольным мячиком, запущенным в кручёную подачу в пустоту космоса. Всё смазалось в огненные красно-жёлтые полосы. Вперёд! Быстрее! Мир — гигантская воронка, и Вадим крутится в её центре, на грани распада.

СТОП.

Как с разбегу головой в стену. Как на машине в бетон. Вселенная взорвалась фейерверком и загудела, её вопль драл барабанные перепонки и топил мозг. Судорога тела. Тремор мозга. Мучение, возведённое в абсолют. Зубы заскрипели, но выдержали, а вот душа нет. Лопнула, как мыльный пузырь.

Его «Я» — что кричало, боялось, любило, — оторвалось, тая в черноте. И на столе, пристёгнутая ремнями, осталась пустая оболочка. Плоть без памяти. Сосуд без содержимого.

Медбрат достал журнал с пожелтевшими страницами и поставил галочку напротив имени Вадим Крымов.

Пустота.

Тишина.

Забвение.

Воробьи скачут по снежным веткам. С ними что-то не так. У них красные грудки и их совсем не слышно. Не важно. На дерево падают хлопья снега. Медленно — как ему нравится. Воробьи улетели. На их вытоптанные следы ложатся свежие снежинки. Следов как не бывало. На карнизе снова не тронутый белый воротник. Темнеет. По стволу взлетела тощая взъерошенная кошка — слишком быстро — рябит в глазах. Он отвернулся. Пожелтевшая от времени батарея. Краска вся в паутине чёрных трещин. В них приятно вглядываться, некоторые причудливым образом складываются в образы: вот профиль носатого мужчины, а рядом морковка.

— Вадик, вот ты где!

Такой трещины он раньше не замечал — большая, с точками облупившейся краски, прямо как дерево со снегирями! Снегири… Что за слово? Почему он так назвал воробьёв? В лицо заглянула незнакомая женщина. Мешает смотреть. Улыбается — значит, любит, значит можно ей доверять. Когда-то давно другая женщина ему улыбалась также по-доброму. Протянула ладонь с таблетками и стаканом. Он знает: надо проглотить и запить. Он послушный мальчик. Глоток. Готово. Женщина гладит его по щеке тёплой рукой. Берёт под локоть. Надо встать. Надавили на плечи — надо сесть. Вот тарелка с ложкой — надо есть. Холодная масса исчезает. Жёлтые круги на поверхности тарелки, как солнышки. Много солнышек. Он пытается собрать их в одно большое, но они распадаются. Его снова тревожат. Ноги идут по полу. Раз-два, раз-два — в этом есть ритм. Ритм — это хорошо. Знакомая комната, если он здесь — пора спать. Лучше на боку. Голову на подушку. Сверху одеяло. Руки обязательно поверх одеяла — иначе женщина перестанет улыбаться и отругает. Закрыть глаза. Спать.

Прошёл ещё один день. День? Что это такое?

— Эй, просыпайся. Ты меня слышишь?

Перед ним мужчина. Без бороды, но с серой проседью на щеках. От него пахнет чем-то знакомым… Не улыбается — не любит. Мешает спать, а ведь ещё не время вставать. Зачем он это делает? Плохой мужчина. Закрыть глаза. Спать.

— Я — Грегори, зови меня Грег. А ты — Вадим?

Мужчина не отстаёт. Проигнорировать — и он отвяжется. Не открывать глаз!

— Вадим, я знаю, что ты меня слышишь! Хватит корчить психа! Вставай, у нас дел невпроворот!

Поскорее бы пришла добрая женщина — она его любит, усмирит плохого мужчину.

Так и вышло. Мужчина пошумел, пришла женщина, погрозила и он затих. Лёг на соседнюю кровать. Тихо. Опять всё хорошо. Скоро прилетят воробьи, а может, пойдёт снег…

Мужчина резко поднялся. Слишком резко — голова кружится — так быстро двигается.

— На, — суёт большую белую таблетку. — Глотай!

Но как же её проглотить, если нет воды? Таблетки нужно запивать — он это твёрдо знает. Он умный мальчик.

— Давай, жри! Быстрее! — строго говорит мужчина.

Вадим переворачивается на другой бок, к стене.

Внезапно мужчина хватает его, стаскивает с кровати, усаживает.

— Слушай сюда! Я ещё верю, что тебя здесь не залечили окончательно! Я верю в тебя, и ты мне нужен! Глотай!

Вадим испуган, хочет подчиниться, но ведь нельзя без воды, таблетку нужно запить! Таковы правила! Правила — это самое важное.

Мужчина начинает трясти его. Вадим тихо постанывает от страха. За что его обижают?

— Всё, Ты меня вывел! Отрой рот и съешь чёртову пилюлю! — мужчина силой разжимает ему челюсти, засовывает таблетку.

Из глаз катятся слёзы. Мужчина отпускает. Вадим отползает в угол кровати и горько плачет, пока во рту тает горькое и круглое. Он ничего не понимает: за что, почему?

Утром сцена повторяется. Но на этот раз мужчине мало впихнуть таблетку. Когда приходит улыбающаяся женщина с другими лекарствами и стаканом воды, и Вадим покорно их принимает, мужчина шёпотом кричит на него. А дальше и силой делает так, что Вадима тошнит. Сует ему пальцы в рот. Мерзко. Отвратительно. Ужасно несправедливо!

Палата превратилась в пыточную.

Днём его не радуют ни вид за окном, ни огромный пазл со слонами, который надо собрать к обеду, ни кисель. Он с ужасом ждёт вечера. И вот улыбающаяся женщина — кажется, её называют медсестрой — ведёт его обратно в палату. В камеру. Вадим жалуется ей, плачет, умоляет не возвращать к злому соседу, но женщина молчалива. За спиной с грохотом задвигается засов.

— Ну, привет, дебил! — мужчина зло ухмыляется, развалясь на кровати.

— Здравствуйте, — Вадим потупился, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Сколько сегодня подгузников испачкал? Слушай, а тебе нравится, как сестрички тебя подмывают? У них такие нежные пальчики, водят ими туда-сюда… Приятно, а?

— У них холодные руки…

Мужчина неожиданно привстал с кровати, пристально посмотрел. Вскочил. Вадим сжался, ожидая новых издевательств, но сосед вдруг обнял его и, непонятно почему, тепло сказал:

— Ну, неужели прогресс!

— … а?

— Ты заговорил!

Он не понял, чему радуется этот тип, но тоже обрадовался, почувствовав, что издевательствам пришел конец. Но новую таблетку всё же пришлось проглотить без воды.