Вадима будто обухом по голове огрели.

— Не может быть… Мы только недавно разговаривали… Поздно ночью… Эд говорил, что раны заживают, что вы всё плачете…

Мать всхлипнула:

— А ведь он любил, когда его называли Эдом, а не Эдиком. Мальчик мой… — и снова вернулась в истерику.

Медсестра же зверела:

— Да ты Бога-то побойся! Слышишь себя, что ты несешь? Заткнись! Ложись и спи! И не позорься! Вот молодежь пошла!

Вадим, оглушённый и совершенно потерянный, отвернулся к стене, зажав уши ладонями.

Мать Эда продолжала рыдать.

Минут через двадцать плачущую увели, а ещё через десять из коридора донёсся нарастающий гвалт. Женский щебет, полный оправданий, раз за разом обрывал густой мужской бас, но женщины, как им положено, с ним не соглашались, продолжая щебетать. Голосов становилось больше. Вот они ввалились в палату, превратив её в шумный базар-вокзал.

— Вот он! Жив-здоров! Проснулся! — голосила высокая, костлявая, как селедка, медсестра, с таким же как у селедки бескровным лицом. — Зоя-то у нас первую смену отработала, не в курсе была, что он клинический…

— Да не знала я! — всплеснула руками толстая ночная сестра и складки кожи под подмышками заколыхались словно тесто. — Зато знаю, что хамло он редкое и врун первоклассный!

— Кто б мог подумать! Взял и очнулся! Сам! — охала маленькая, пожилая врач в роговых очках. — Батюшки свет! Сам!

— Тишина! — рявкнул басом крупный мужчина, которого буквально облепили женщины в белых халатах.

Доктор смахивал на заросшую лесом гору или на этакого медведя-берендея. Огромный, с могучими лапищами, густой бородой, кустистыми бровями и смуглой, поросшей чёрным волосом кожей. Но, вопреки всей этой суровой внешности, смотрел на Вадима добрыми, почти что светящимися глазами, щурясь от утреннего солнца.

— Здравствуй, парень, — он протянул ручищу и сжал Вадиму пальцы так, что хрустнули кости. — Ты ещё не в курсе, но ты — наша местная легенда. В моей практике такого, признаюсь, пока не случалось. Чтобы безнадёжный пациент сам поднялся… — Врач заметил, что Вадим хочет что-то сказать, и резко махнул рукой. — Потом. Всё потом! Прежде всего — твоё здоровье. Мать твоя, кстати, уже в пути, как раз к концу осмотра подоспеет… Пошли-ка со мной!

Он окинул Вадима оценивающим взглядом, понял, что тому не в чем идти, и с непринуждённой бесцеремонностью стащил халат с плеч той самой костлявой селедочной сестры.

— Надевай. И ничего не бойся, пошли.

— Иди, не топчись, — буркнула толстая Зоя. — Главврач ждать не любит.

И он пошёл. Вернее еле-еле поплёлся. Чуть не грохнулся на пол, едва встав с койки — голова закружилась. Ноги не слушались, сделались ватными. В очередной раз пошатнувшись, Вадим привлёк внимание доктора.

— Ах, я, старый дурак, не сообразил сразу! Давай-ка, подсоблю!

— Не надо…

— Надо, ещё как надо!

— Мне бы умыться…

— Умыться? Это запросто!

— В туалете зеркала есть, — недостаточно тихо шепнула медсестра.

— Хм, — нахмурил кустистые брови доктор. — Потерпи, сынок. Сначала анализы — потом умывальники.

Этот диалог имел какое-то важное значение. Но Вадим никак не мог взять в толк — какое?

Целый час из него выкачивали кровь, засовывали в гудящую трубу томографа, просвечивали, взвешивали, измеряли, слушали, стукали, спрашивали, не отвечали на его вопросы. Завтрак, похоже, давно кончился, но главврач приволок его в столовую, рявкнул, чтобы накрыли стол, и впихнул в Вадима — голодного, как никогда в жизни, кашу. Обратно в палату он плелся, еле переставляя ноги. Откуда эта усталость? Ничего же не делал, а тело ломило, будто пробежал марафон. Уже у самой двери силы закончились окончательно, чтобы не упасть он прислонился к стене. Вспотел. В глазах темно. Постояв с минуту, вошёл внутрь.

— Вадик⁈ Вадик, ты ли это? Правда же, ты проснулся⁈

Встревоженный голос матери. Он с трудом узнал его. Она стояла у окна, залитая ослепительным светом, резанувшим его после коридорного сумрака.

Мама кинулась к нему. Аромат ландышей — её любимые духи. Крепко обняла, прижала, на секунду отстранилась, чтобы взглянуть в его лицо, снова прильнула и плакала, плакала, плакала…

— Мам, ну хватит… Перестань пожалуйста? Что ты ревешь как маленькая…

— Я маленькая? Это ты мой малыш! — родное лицо всё в потеках слез наконец-то улыбается. — Мой малыш, если бы ты знал, как я горевала, как надеялась, как вымаливала тебя у Бога… Кровиночка ты моя… Солнышко моё!

У Вадима самого сжалось горло, а голос предательски дрогнул.

— Мам, я же здесь. Я поправился. Всё будет хорошо.

Слова сына подействовали. Она понемногу успокаивалась, изредка громко всхлипывая. Медсёстры, постояв в дверях и пошептавшись, оставили их одних. Сели. Мама не выпускала его рук из своих — тёплых, шершавых, натруженных. Эти рабочие ладони, без маникюра, со следами старых мозолей, он не променял бы ни на какие другие. Любимые мамины руки

— Сынок… Боже, я даже не верю. Столько раз представляла этот момент… Боялась, не дожить…

Вадим не понимал, о чём она, но не мог не заметить — мама осунулась и постарела. Должно быть из-за неприятностей на работе, или из-за переживаний о нём. Под глазами залегли тяжёлые мешки, шею изрезали глубокие морщины, волосы поникли — в них много свежей седины.

— Мам, откуда это у тебя? — Он провёл пальцем по незнакомому рубцу на её запястье. — Раньше шрама не было.

— Да, не было, — согласилась она, тяжело вздохнув. — В прошлом году у отца спину прихватило, а нам машину дров привезли… Пилили вместе потихонечку, я и царапнула.

— Отец? Но он же нас бросил?

— Ушел, — поправила мама. — А потом вернулся… Сложно всё.

— Не понимаю. Зачем же ты пилила без меня? И дрова мы в прошлом году не заказывали.

— Ох, сынок… — в её глазах снова блеснули слёзы. — Заказывали, заказывали… А в позапрошлом баню обшивали, а в поза-позапрошлом у дяди Коли дом сгорел, а ещё годом раньше я дачу продать хотела, но соседи отговорили…

— Мам, тебе нехорошо?

— Нет, сынок, нет! — она смеялась сквозь слёзы. — Мне наоборот очень-очень хорошо… Просто… тебе ещё не сказали… Ты спал пять лет.

Вадим подскочил — и чуть не рухнул. Голова закружилась. Его будто окатили холодной водой. Хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. Сел на соседнюю койку. Провёл рукой по лицу — смахнуть выступивший пот и наткнулась на что-то острое, колючее. Щетину. Густую, взрослую щетину! Так вот почему его не пустили к зеркалу… Он задрал майку — грудь покрыли тёмные волосы, как у отца. Раньше их не было.

Вадим испуганно заморгал.

— Мама?.. Но…

Она подошла, обняла, погладила по волосам.

— Сынок, пусть это останется страшным сном. Кошмаром. Но ты проснулся, и всё теперь наладится, пойдёт как раньше. Мы снова станем семьёй.

Она улыбалась, а слёзы текли по лицу сами собой.

У Вадима в висках стучало: «Пять лет… Пять лет! ПЯТЬ ЛЕТ!»

Остаток дня их никто не тревожил.

Мама без умолку всё рассказывала и рассказывала о всех событиях, что он пропустил, а он уплетал принесённые ею апельсины, засыпая десятками вопросов. Она то смеялась, то плакала, и Вадиму показалось, что за эти несколько часов с маминого лица облетела добрая часть морщин.

Под вечер заглянул главврач, бодро отрапортовав, что «анализы у нашего мальчика — хоть в космос запускай, хоть в армию забирай — как-никак восемнадцатилетие на носу». Но тут же огорчил, заявив, что выпишут Вадима не раньше, чем через пару дней.

Мама ушла затемно — не успела отпроситься с ночной смены. Пообещала вернуться утром.

Обнимая её на прощание, он благодарно шептал:

— Мама, ты у меня самая лучшая! Самая красивая на всем свете. Я тебя люблю…

— И я тебя люблю больше жизни. Дорогой мой мальчик, как же я тебя люблю! — тихо отвечала она, и в этом тёплом, счастливом «больше жизни» прозвучал вдруг лёгкий, едва уловимый надлом, которого он раньше не слышал.

На следующий день мама не пришла.