— То есть дьявола в квартире Евдоксии не было? — пробормотала Арина, уже зная ответ.

Все дружно засмеялись.

— Вот он наш дьяволенок! — Гита потрепала черного кота по загривке, — ути-пути, какие глазки.

Арина, сама этого не заметив, опрокинула остатки шампанского в себя.

— Но откуда взялся кот? Хозяйка сказала, что живёт одна и котом дома совсем не пахло… О Боже, — она, кажется, догадалась. — То есть это с самого начла были Вы? Вы специально две недели пугали несчастную женщину?

Прад ухмыльнулся:

— Я не настолько жесток! Хотя… Нет. Мы, конечно же, никого никогда умышленно не пугали… Иногда дорабатываем мистификацию — что правда то правда, но не пугаем — клиенты приходят к нам уже испуганные! Глупые и испуганные. — Он выдержал паузу и раскрыл карты, — Кот не её, а соседа по балкону! Знаешь, как бывает с котами в марте? Весной дома не сидится, вот и этому наскучило, решил погулять. В квартире жарко, хозяйка окон не закрывает. Котяра и стал захаживать. На пульт от телевизора удачно прыгнул, хвостом пощекотал…

— А почему он шипит?

Прад подлил ей вина, — Да, чёр… Дьявол его разберёт. Кошки как люди: я говорю, кто-то поёт, а Вадик молчит, толстые девочки задают глупые вопросы. Так и у котов: одни мяукают, другие урчат, третьи шипят…

В подтверждение слов кот свернулся калачиком, по всем законам должен был замурлыкать, но непривычно захрипел, почти захрюкал.

Арина уже не знала, чему верить.

— А как же взрывающиеся лампочки? Шорохи, шёпот?

— Совсем уж элементарно! — Прад сощурился. — Проблемы со светом из-за старых автоматов в щитке — износились, коротят, а вечером все готовят, стирают — нагрузка на старую сеть растет — свет начинает мигать! Шорохи и шумы — это изобретение Вадика, покажи ей!

Вадик достал из кармана крошечную коробочку. Нажал кнопку. Салон наполнился шумом, скрипами, шелестом.

— Классное изобретение! Если его правильно спрятать — никогда не поймешь, откуда звук! — Капитан пожал руку помощника. — Ну и чтобы совсем вопросов не осталось — в окно стучал мой ворон — Гриша, я его лет сто… или около того назад приручил — прилетает, если позову. — Прад разлил остатки шампанского, — а с нашей тетенькой всё будет хорошо, не волнуйся. Автоматы я ей поменял, пока вы там пугались, кота у соседа выкупил. Мадам, кстати, не бедна. Выходит, сегодня мы всем угодили.

Голова Арины шла кругом. Она обвела коллег взглядом, ей сделалось тошно.

— Я так не считаю. Лгать людям — гадко, — тихо сказала она.

Гита потупилась и вздохнула, Вадим сделал вид, что увлечённо за чем-то наблюдает в окне.

— Что ж, согласен, поэтому я никогда не вру, — сказал Капитан.

Она закрыла глаза и хоть не могла уснуть, не открывала их до самого дома. Как же так вышло, что первым заклинанием, выученным Ариной, оказалось слово «подлость»?

Часть вторая. Вадим.

Глава № 1. Из прошлого в будущее.

Он замерз до костей. Хреновое казенное одеяло в жестком пододеяльнике не грело, а лишь укрывало тело, которое под ним тоже начало попахивать затхлостью. Шея затекла от твердой подушки, голова раскалывалась. В ноздри била стойкая вонь медицинского спирта. Из коридора доносились резкие, вышколенные женские голоса.

Открыл глаза. Темнота. В полумраке угадывалось убогое казенное заведение — неуютное, голое, но вылизанное до стерильности. Как пить дать, больничная палата.

Вадим сел, и панцирная сетка под ним скрипнула, прогибаясь в продавленную яму. За окном без занавесок пронеслась машина — и по стене проползла толстая полоса света, осветив соседнюю койку. Показалось — пустую, но нет. Там кто-то был. Сосед зашевелился, поднялся, сонно протирая кулаками глаза. Пацан его лет, но с совершенно седыми, как у старика, волосами. Альбинос, что ли?

— Ты живой! — громко прошептал седой, тут же начав тараторить. — Я тут седьмой день торчу, а ты ни разу не вставал. Все спал, иногда стонал. И пацаны, которых выписали, говорили — ты тут больше месяца валяешься, как овощ. Что с тобой стряслось? Давай, трави!

— Я, Вадим, — он не узнал собственный голос — стариковский хрип, а не голос.

— Точно! А я, Эдик! Только чур, не рифмовать! И вообще, лучше зови меня Эд. Теперь давай, выкладывай!

Вадим попытался откашляться.

— Тс-с-с, ты потише! — Эд поморщился. — Тут сестры — звери. Услышат, что болтаем — на завтрак бурдой накормят, и передачки отберут! Они называют это «Конфискат»! Сучки крашенные.

— Понял.

— Ну, ты расскажешь или нет?

Что рассказывать? Как он оказался в больнице? Вадим нахмурился, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. Туман. Густой и непролазный. Сделал усилие, пытаясь выдернуть хоть что-то — и не смог.

Эд терял терпение, елозил на койке.

— Ну?

— Я… Я не помню.

— Блин, так и знал! Прямо как в «Богатые тоже плачут» — амнезия!

— Че?

— Память отшибло! А до этого ты в коме был! Ну-ка давай, вставай, проверим, можешь ли ходить? Если ноги отнялись, будет вообще улёт!

— Ты больной? Конечно, я могу ходить! — Вадим на всякий случай пошевелил пальцами ног под одеялом. — Слушай, ко мне кто-нибудь приходил?

— Мать твоя. Каждый день, кроме вторника и субботы…

— Угу, у нее суточные дежурства…

— Вооот! А говоришь — не помнишь! Кончай врать, мутишь что-то. Не томи, почему ты здесь⁈

Вадим и сам поймал себя на этом. Действительно, почему?

Он ясно помнил годовые оценки в дневнике и хмурое лицо отца из-за тройки по математике. Помнил, как с пацанами поехал на речку в начале июня — вода ледяная, все потом чуть дуба не дали. Помнил месяц на даче, показавшийся ссылкой длинною в вечность. Помнил первые дни в пионерлагере и тоску по дому, хоть в этом и стыдно было признаваться — по маме. Тамошняя речка была знатная: быстрая, с песчаными пляжами. Он даже зарекся ее переплыть до конца смены. А потом — только туман. Холод. Твердая подушка. И теперь вот болтливый Эд.

— Хоть убей, не помню…

Сосед на секунду расстроился, но тут же воспрял.

— Вспомнишь — стопудово расскажи! А я, прикинь, на вилы напоролся!

— Как так?

— Да по дурости! Родичи сплавили к бабке в деревню, мы в стогу балдели. Я с разбегу — хоп! А в сене — вилы. Вот, зырь! — Эд с гордостью задрал майку, явив наглухо забинтованный живот. — Кровищи налилось море! Фельдшер-алкаш плохо зашил, пошел гной. Бабку мою чуть кондрашка не хватила! Вот теперь я тут… Две операции уже было. Мамку жалко — ревет, будто я уже в гробу лежу.

— Немедленно спать! — Дверь с грохотом распахнулась, на пороге застыла медсестра — широкая кость, или сказать по-простому — толстуха в белом халате, с поросячьим лицом, налитым гневом. — Совсем ошалели, мерзавцы⁈ У меня смена только началась, а вы уже бедокурите никак! Еще слово — штаны с вас спущу и к девчонкам в палату гулять отправлю!

Угроза была нешуточная, так что оба быстро скрылись под одеялами, а через несколько минут сон взял своё.

Тихо и как-то безнадёжно плакала женщина. Вадим проснулся. Утро. На краю койки Эда сидела немолодая дама в очках, с красивыми каштановыми локонами. Даже сквозь линзы были видны глаза — красные, опухшие, точно она проплакала сутки напролет. Такие же глаза были у бабушки, когда умер дед. Рядом стояла ночная сестра, молча поглаживая женщину по плечу.

Вадим вспомнил разговор с новым товарищем по палате и почему-то решил высказаться:

— Здрасьте. Да что вы так убиваетесь по сыну? Ничего с ним не случится. Мы всю ночь болтали, он сказал — обязательно выкарабкается!

Женщина резко замолкла, уставилась словно увидела привидение.

— Ох, и бесстыжий ты мальчишка! — фыркнула медсестра. — И как язык повернулся? Хватает же наглости. У человека горе, а ты глумишься! Ни стыда, ни совести! Сосед твой ещё накануне вечером преставился, а ты нет чтобы сообщить, ещё и небылицы рассказываешь… Ремня бы тебе!

Мать Эда, словно прорвало, запричитала, зашлась в рыданиях, рухнула на кровать, припав к телу сына.