Странно, но Вадиму отчего-то стало чуть легче. То ли от креплёного пива, то ли от корявого, но искреннего сочувствия. Кто знает… Именно в эту минуту он полностью осознал. Принял внутри невыносимую, чудовищную правду. Прочувствовал значение фразы от и до и, сделав глубокий вдох, согласился с ней.

Мама умерла.

Навсегда.

Она не вернётся.

История закончилась. Страница перевернулась.

Мама = смерть.

Мамы нет.

Точка.

Хоронили в закрытом гробу. Далеко — на Алтуфьевском кладбище. Шел дождь. Мужчины матерились одними губами, закапывая яму.

Глина липла к лопатам.

Отец вернулся из командировки позже, хотя, наверное, мог бы успеть попрощаться, но да какая теперь разница? Они не разговаривали. Та их беседа в больнице превратила давнюю трещину в отношениях в пропасть. Она — Вадим решил больше не произносить слово «мама» — была неотъемлемым звеном их семьи, объединяющим двух мужчин. Теперь звено покоилось под старым вязом в полутора метрах под землёй.

На десятый день после похорон отец зашёл в его комнату.

— Знаешь, остались кое-какие сбережения… Давай разменяем квартиру? Чтобы тебе и мне. Ты уже взрослый.

— Давай.

Чтобы пережить эти чёрные дни и не сойти с ума, Вадим глотал таблетки горстями. Таблетки помогали.

Устроился на работу. Без образования его никуда не брали, и вдруг взяли на склад в торговый центр. Там работали такие же пацаны, но Вадим, пропустивший пять лет, выпал из коллектива тоже. По сути, так и остался двенадцатилетним подростком. Не понимал шуток, не разделял интересов. К нему сначала присматривались, а потом записали в лузеры. И дома, и на работе он остался совершенно один.

Шло время.

Квартиру разменяли. Ему досталась старенькая хрущёвка в Черёмушках. Дом сильно нуждался в ремонте, но сердобольные пенсионеры держали его в образцово-показательном состоянии — хотя бы внешне. Впрочем, возвращаться сюда он предпочитал только на ночь. Днём от мрачных мыслей спасала работа, вечером — долгие, утомительные прогулки. Он наблюдал за чужими жизнями, заглядывая в освещённые окна первых этажей, представляя чужие, счастливые миры за цветными занавесками. Всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Намотав километров десять, валился без сил и засыпал мёртвым сном. Утро — и всё по новой.

Выходные превратились в пытку. Без друзей, без родных, без целей — он не знал, куда себя деть, и начал прикладываться к бутылке. Интересным образом с алкоголем сочетались таблетки — они притупляли остроту восприятия, задвигая боль подальше в подсознание. Но настал день, когда пузатый пузырёк опустел на две трети. Идти в больницу за новым рецептом не хотелось. Да и привыкание к пилюлям настораживало. Вадим стал самовольно снижать дозу. Вместо четырёх пилюль — две, потом одну, и только перед сном.

Вскоре была выпита последняя.

Следующим утром Вадима разбудил умопомрачительный запах яичницы. На кухне бормотал телевизор. Сквозь сон он уловил привычный стук тарелок — мама старалась не будить домашних, дать им поваляться лишние пять минут. Он улыбнулся, не открывая глаз. Потом потянулся на запах. Захотелось обнять мамочку, как в детстве, когда руки доставали только до её талии, прильнуть и ходить за ней хвостиком, не отпуская.

Не вполне проснувшись, распахнул кухонную дверь:

— Мама?

— С добрым утром, сынок!

Его с такой силой отшвырнуло к стене, что та гулко содрогнулась. Сон как рукой сняло. На кухне стояла миловидная старушка в светлом переднике: тоненькие иссохшие руки, глубокие морщины и модная у бабушек химическая завивка на фиолетовых волосах. Про таких ещё говорят — божий одуванчик.

Всё бы ничего, если бы она не была призраком.

Отступая, слышал, как зубы во рту выстукивают.

Старушка застыла, забыв поставить на плиту призрачную сковородку.

— Сынок?

Её добрый голос вступал в чудовищное противоречие с сущностью. Вадим шумно выдохнул, отмахиваясь от видения. Сердце заколотилось, отдаваясь в горле. Снова галлюцинации? Выходит, с головой и впрямь не всё в порядке. От старушки веяло могильным холодом, а один взгляд на её дымчатое тело вызвал тошноту — мерзкая противоестественность. Всем своим существованием она противоречила законам бытия — шла с ними в разрез. Недопустимый, отвратительный, богомерзкий феномен.

Призрак поставил сковороду, вытер руки о фартук.

— А ну быстро умывайся, а не то всё остынет!

Вадиму не нужно было повторять дважды, он и сам просчитал, ванную — надёжным укрытием, тем более там с вечера осталась одежда. Громко, щёлкнув защёлкой, он немного успокоился, хотя фанерная дверь — стукни — развалиться, вряд ли могла стать препятствием для духа, победившего смерть. Трясет. Он костерил свою неуклюжесть, не попадая ногой в штанину, а футболку натянув задом наперёд. С кухни доносились мирные звуки, но кто знает, что творится в головах у привидений? Волны мурашек от макушки к пяткам.

Защёлка издала громкий «Клац!». Только бы призрак не услышал! Юркнув в коридор, он схватил кроссовки, запутался в цепочке, взмок от страха, чуть не задохнулся, и, перепрыгивая три ступеньки за раз, сбежал-таки из проклятой квартиры.

Вывалившись во двор, он дышал, как рыбка, вывалившаяся из аквариума — часто, испуганно, бессмысленно. Рухнул на гнилую лавку. В глазах темно, в висках стучит.

Что это было? Почему видения вернулись? Что-то не так. Неужели Эд и другие призраки в больнице были настоящими? Нет. Бред, конечно. Голова шалит… Вадим безучастно изучал потрескавшийся асфальт под ногами. Как же хочется курить, но сигареты дома. Сможет ли он когда-нибудь вернуться в квартиру?

— Молодой человек, разрешите присесть? — спросил пожилой интеллигентный мужчина.

— Да… Конечно…

— Премного благодарен.

Вадим взглянул на него — и новая волна паники накатила теперь от копчика к макушке. Не думая, он вскочил, попятился, споткнулся, упал, расцарапав ладони, но не чувствуя боли, рванул прочь. «Господи, спаси и сохрани…» — шептали онемевшие губы. Перед глазами стояли белёсые, пустые глаза призрака, прятавшего улыбку в пышных казачьих усах.

«А я всегда считал призраков — ночными созданиями!»

Всё перепуталось. Снова. Мир, каким он знал его все эти двенадцать, а вернее почти восемнадцать лет исчезал. Просачивался песком сквозь пальцы — не удержишь. В том знакомом мире не было привидений, там жила мама, а он сам ехал на лето в пионерский лагерь полный беззаботного счастья.

Бежал долго, скачками преодолевая лужи, оставленные ночным дождем. Когда силы иссякли, а голова начала кое-как соображать, Вадим остановился. Парк, сквер, старый двор — где он? Вокруг взрослые яблони, пушистая трава с проблесками одуванчиков приглашает присесть. Слепящее солнце еле пробивается сквозь тёмно-зелёную умытую листву, краски сада насыщенные не выжженные, как на рисунке маслом. Он наклонился, упёршись руками в колени, и просто дышал.

Если призраки реальны, почему они не появлялись все эти недели? Может, они понимали, что ему и так хреново, и не хотели тревожить? Чушь. Тогда что? Болезнь? Но разве может болезнь отступить на месяц, чтобы потом вернуться? Или может? Таблетки. Вот в чём дело! Пока глотал таблетки — призраков не было. Не было и болезни!

— Дяденька, вы чего? — писклявый детский голосок из-за спины.

— А-а-а! — Вадим вскрикнул от неожиданности, увидев худющую девочку-привидение в коротком платьице.

— Дядь? — удивилась маленькая нежить.

— Изыди! Прочь! Прочь!

Он снова шлёпнулся на землю, отползая задом, проваливаясь пальцами в грунт. Кое-как поднялся и бросился бежать, услышав в след:

— Дурак какой-то…

Сколько их, чёрт возьми? Почему так много? Слишком много! Каждая новая встреча с покойником вгоняла его всё глубже в пропасть кошмарного помешательства. Чувствовал себя посреди огромного озера: берегов не видно, тонешь, зовёшь на помощь, но помощи нет и не будет, сам виноват — заплыл слишком далеко.