Я не увидел самого момента, когда Лиана открыла баночку. Я лишь заметил, как она мизинцем зачерпнула немного густой, пахнущей травами и мёдом мази и уже протягивала руку ко мне. Сомнений не возникло. Я просто поднёс пораненный палец к её мизинцу.

Тёплая мазь легла на порез, и мгновенно боль сменилась приятным, согревающим покалыванием. Прямо на глазах края ранки словно потянулись друг к другу, кровь перестала сочиться. Этой мазью я обработал царапины на щеке и снова ощутил это приятное покалывание. Это было маленькое чудо.

— Спасибо, — прошептал я, впечатлённый. — Огромное спасибо.

— Всегда пожалуйста, мастер, — так же тихо ответила она, отступая на шаг. — Вам нужно остаться наедине для ритуала?

— Да, пожалуйста.

Я снова обратился к мисочке. Состав постепенно менял цвет, становясь тёмно-рубиновым с миллионами серебряных искр.

Затем я принялся за самое ответственное. Слегка подвернул правый карман мантии, положил перед собой открытый трактат. И начал.

Каждый символ, каждый завиток вязи требовал невероятной сосредоточенности. Кисть была тонкой, состав — тягучим. Я выводил линии, сверяясь после каждого движения с образцом, боясь малейшего искажения. Руна за руной, знак за знаком. Серебряно-кровавые линии ложились на плотную ткань, впитываясь в неё, будто живя собственной жизнью.

Когда последний символ был завершён, я отложил кисть и откинулся на стуле, чувствуя, как по спине разливается волна глубочайшего удовлетворения. Сделал. Теперь нужно дать высохнуть. Я стал дуть на влажную вязь, надув щёки, как делал в детстве, пытаясь ускорить высыхание клея. Минут через пять таких нелепых манипуляций я осторожно, кончиком пальца, коснулся написанного. Символы не были липкими! Они затвердели, став частью ткани.

Накинув мантию, я уже предвкушал, как сейчас проверю получившийся артефакт. Что туда положить? Книгу? Кошелёк? Мысль об этом была сладостной.

Но в дверь постучали. На этот раз вошла служанка — Милана, с подносом в руках. Время пролетело незаметно. Наступил обеденный час.

Милана, как и всегда, услужливо и молча накрыла на стол. На этот раз под крышкой тарелки оказался густой, душистый сливочно-сырный суп с кусочками копчёной колбаски и картофеля. Рядом — ломоть свежеиспечённого, ещё тёплого хлеба с хрустящей корочкой и кувшинчик с квасом. Я поблагодарил её и с истинным удовольствием принялся за еду. Суп был невероятно вкусным, согревающим и сытным.

К сожалению, времени на проверку артефактного кармана не оставалось. Нужно было встречать караван из Веленира.

11

Открыл портал. Но не то чтобы меня в него не пустили — просто один из стражников, кивнув мне, первым шагнул в мерцающую арку. Это был новый порядок, по поручению барона. Чтобы я лично не переходил на ту сторону. На всякий случай. Вдруг там, в Веленире, меня уже ждут с распростёртыми, но совсем не дружелюбными объятиями.

Не прошло и пары минут, как из арки портала выехала первая телега, гружёная тюками, бочонками и сияющими лицами возничих. Караван возвращался домой. Шумная вереница потянулась на поляну. Кто-то смеялся, хвастаясь удачной покупкой, кто-то, понурившись, плёлся с пустыми руками. Я особо не обращал на них внимания. Все мои мысли были заняты одним: артефактным карманом на моей мантии.

Последним из портала вышел тот самый стражник. Убедившись, что всё чисто, он кивнул мне. Я закрыл портал. И почти бегом направился обратно в замок. Мне не терпелось.

Войдя в комнату, я сразу же подошёл к кровати, куда до этого аккуратно сложил все четыре кошелька. Взял в правую руку пучок силовых нитей — едва ощутимый ручеёк — и направил его в ладонь, в пальцы. Напитал руку силой. По крайней мере, я так представил и почувствовал лёгкое покалывание.

Взял первый кошелёк с золотом. Нарочито медленно, как фокусник, демонстрирующий пустые руки, я просунул кисть правой руки с зажатым кошельком в правый карман мантии. Ощутил ткань… а затем — лёгкое сопротивление. Я разжал пальцы. Кошелёк исчез. Я вынул руку. Карман внешне остался плоским, ничем не выдающимся. Я похлопал по нему ладонью. Ничего. Ни веса, ни намёка на твёрдый уголок, ни звона монет. Сердце ёкнуло от восторга.

Проделал то же самое со вторым кошельком — и снова ничего не изменилось. Карман не отяжелел, не выпирал. В него отправились два последних кошелька, и с ними всё прошло замечательно. Я даже подпрыгнул на месте — мантия болталась свободно, как пустая.

Затем в карман опустился кинжал с костяной ручкой. Исчез бесшумно. Мой взгляд судорожно метался по комнате в поисках чего-нибудь ещё подходящего. Книга? Слишком большая, конечно, можно было попробовать свернуть в трубочку, но очень жалко было портить ценный трактат. К сожалению, ничего больше подходящего не нашлось. Но и этого было достаточно для головокружительного успеха.

В этот момент меня отвлёк стук в дверь. Я, немного неохотно, разрешил войти, ожидая увидеть настойчивую Лиану с очередным букварём. Но не угадал.

В комнату вошёл старшина торгового каравана, Юрген. В руках он держал добротный, видавший виды баул.

— Доброго здоровьица, мастер Андрей! — вежливо, но громко поздоровался он, ставя баул на пол с глухим стуком. — По порученью господина барона приобрёл для вас необходимое. Для ваших… артефакторских дел, — произнёс он это слово с придыханием, растягивая и коверкая его, но с явным пиететом.

И он принялся выкладывать на стол сокровища, как рождественский дед. Из баула появились:

Четыре добротные, пахнущие кожей сумки с плечевыми ремнями — заготовки не хуже моей первой.

Массивная глиняная банка с клеем — на глаз, литра на два, не меньше.

Два увесистых, туго набитых холщовых мешочка, звонко шелестевших при постановке на стол — серебряный порошок.

Аккуратный бумажный конверт из плотной, шершавой бумаги. Я раскрыл его и вытряхнул на ладонь содержимое — четыре сверкающих драгоценных камня размером с ноготь. Рубины? Гранаты? Неважно. Для накопителей подойдут.

И наконец, с виду неказистый тряпичный мешочек. Я взял его, и сердце забилось чаще. По форме внутри угадывалось нечто круглое, размером с небольшое яблоко. Я развязал завязки и вынул содержимое.

Это был шар. Идеально ровный, отполированный до зеркального блеска шар из тёмно-зелёного, с золотистыми прожилками камня. Яшма? Малахит? Он был тяжёлым, прохладным и… распилен ровно пополам. Срез был идеально гладким, без единой зазубрины. Работа ювелира высочайшего класса.

— Во сколько же всё это обошлось? — спросил я, не отрывая восхищённого взгляда от половинок шара.

— Без учёту шарика этого, всё прочее — сумки, клей, порошок серебряный, камушки, а ещё плошки, тарелочки да кисти разные — вышло на триста двадцать четыре обола. Сам шарик, обработанный да распиленный, — семьдесят оболов. Итого…

Меня будто окатили ледяной водой. Триста девяносто четыре обола! Практически всё моё серебро! Возмущение и досада скривили моё лицо.