Наверное, именно поэтому в ту ночь Эвелина пришла ко мне не болью, а почти вопросом.

Я не спала. Лежала в темноте, слушала треск дров в камине и все пыталась заставить себя думать о чем угодно, кроме будущего, в котором вообще есть место для чьей-то близости.

И вдруг пришло чувство.

Не картинка.

Не голос.

Как будто кто-то внутри этого тела вспоминал, что значит хотеть тепла — и бояться его одновременно.

Эвелина стояла в коридоре.

Не у Ардена.

Не у свекрови.

Где-то у лестницы.

Мимо проходил мужчина — не муж, не враг, просто один из людей дома.

Он остановился, спросил, не холодно ли ей, и подал плащ.

Ничего особенного.

Мелочь.

Но я почувствовала, как внутри нее тогда вспыхнуло сразу два противоположных чувства:

радость от простой доброты

и стыд за эту радость.

Потому что женщине, которую долго не любят, становится почти неловко от любого нормального человеческого участия.

Она сразу подозревает в себе слабость:

неужели мне и этого уже достаточно?

Я резко села в постели.

Вот.

Вот она, самая страшная рана.

Не сама нелюбовь.

А то, как после нее начинаешь стыдиться даже собственной отзывчивости.

И тогда я поняла:

мое сердце боится снова не только потому, что ему больно.

А потому, что оно слишком хорошо знает, как мало иногда нужно, чтобы оно дрогнуло.

И ему стыдно за эту уязвимость.

Утро после бессонницы

Наутро я вышла к завтраку впервые не в покоях, а в малую боковую столовую.

Не потому, что хотела людей.

Наоборот.

Мне просто нужен был другой воздух.

И, возможно, какая-то часть меня хотела убедиться, что после разговора о браке мир не треснул окончательно. Что дом все еще стоит. Что я все еще хожу по тем же коридорам. Что после очень важных слов жизнь не останавливается.

В комнате было почти пусто.

Только стол у окна, огонь в камине и утренний свет, размытый снегом за стеклом.

Я села, велела подать только чай и хлеб.

Когда принесли чашку, руки почему-то чуть дрожали.

Незаметно со стороны.

Но я-то видела.

Усталость.

Недосып.

И то внутреннее напряжение, которое появляется, когда женщина боится уже не удара, а собственной возможной мягкости.

Я как раз подносила чашку к губам, когда услышала шаги.

Слишком ровные, слишком уверенные, чтобы быть случайным слугой.

Я не подняла головы сразу.

Знала.

Конечно.

— Я могу уйти, — сказал Вольф, остановившись у двери.

Я все же посмотрела на него.

— Это редкое предложение для мужчины. Обычно они гораздо увереннее, что их присутствие должно быть воспринято как подарок.

Уголок его рта едва дрогнул.

— Сегодня вы выглядите так, будто любое лишнее давление может закончиться чьей-то смертью. Я предпочел уточнить.

Я невольно усмехнулась.

И сразу почувствовала, как немного отпускает.

Вот именно поэтому он и опасен.

Потому что рядом с ним я расслабляюсь раньше, чем успеваю решить, хочу ли этого.

— Садитесь, капитан, — сказала я. — Если бы я действительно хотела кого-то убить с утра, вас бы не предупреждали.

Он сел напротив.

Как всегда — без лишней близости, но и не на показной дистанции.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он спросил:

— Разговор с Арденом был хуже, чем вы ожидали?

Я опустила взгляд в чашку.

— Да.

— Потому что он все еще врет?

Я подумала.

Потом покачала головой.

— Потому что он наконец перестал врать в одном месте и стал слишком настоящим в другом.

Вольф не отвел взгляда.

— Это иногда больнее.

— Вот именно.

Он кивнул, будто это было само собой разумеется.

И я вдруг устала притворяться чуть меньше, чем обычно.

— Капитан, — сказала я тихо, — вам знакомо это чувство? Когда человек рядом начинает быть нормальным слишком поздно, и от этого уже не легче, а страшнее?

Он помолчал.

— Да, — ответил наконец.

— И что вы с ним делаете?

— Не путаю человеческую правду с правом войти обратно туда, откуда его уже вынесли.

Я закрыла глаза на секунду.

Слишком точно.

Снова.

— Вы невыносимы, — пробормотала я.

— Меня уже предупреждали.

— Потому что я пытаюсь быть собранной, злой, умной, стратегичной, не продавать себя за позднее тепло, не верить Ардену слишком быстро и вообще не превращаться в женщину, которая вечно ждет, что ее выберут. А потом вы приходите и говорите одну-две фразы, после которых все внутри становится как-то… тише.

Вот.

Я сказала это вслух.

Ничего романтического.

Ничего красивого.

Просто правду.

Он замер.

Совсем незаметно со стороны, но я увидела.

— Простите, — сказал он спустя паузу.

Я резко подняла голову.

— За что?

— За то, что рядом со мной вам приходится это замечать.

Я рассмеялась.

На этот раз по-настоящему.

— Боги, капитан. Это, наверное, самый странный мужской ответ, который я слышала за последние месяцы.

— Я стараюсь не отвечать шаблонно.

— И этим делаете хуже.

Он чуть склонил голову.

— Почему?

Я посмотрела на него очень долго.