Через час я уже входила в малую городскую контору поверенного дома Эверн — пожилого, сухого мужчины с кожей цвета старой бумаги и глазами человека, который слишком долго служил не принципам, а балансу счетов.

Он побледнел, увидев меня.

Прекрасно.

— Леди Арден… вы… лично?

— Вас смущает, что женщина пришла за собственной правдой без мужского сопровождения? — спросила я.

— Нет, миледи, конечно нет…

— Тогда сядем и не будем тратить время на плохое актерство.

Он сел.

Я — напротив.

Мира осталась у двери.

Письмо я положила между нами.

— Объясняйте.

Он покашлял.

— Это вынужденная мера, миледи. У дома Эверн действительно сложное положение, а поскольку часть ваших активов была завязана на старых долговых обязательствах…

— Не лгите мне словами, которые слишком долго работали на женщин без сил спорить, — перебила я. — Кто инициировал пересмотр? Не формально. По сути.

Он уставился в письмо.

Потом в стол.

Потом снова в письмо.

— Леди Арден, тут есть определенное давление со стороны…

— Со стороны кого?

Он судорожно сглотнул.

— Со стороны представителей дома Арден. Неофициально.

Я не шевельнулась.

Даже не удивилась.

Просто внутри стало еще холоднее.

— И кто именно представлял дом Арден?

Поверенный закрыл глаза на миг.

Как перед операцией без наркоза.

— Письмо пришло от имени управляющего хозяйственной частью. Но устно… вопрос сопровождала леди Эстель. И… — он запнулся.

— И?

— В одном из разговоров упоминалось, что сам милорд не возражает против временного ограничения, пока не прояснится ваше… положение в доме.

Вот.

Вот она.

Ложь мужа уже не как слово.

Как следствие.

Как тень.

Как его имя, которое используют там, где женщину делают зависимой, потому что считают: он все равно не станет возражать.

Удар по самому больному.

Не только деньги.

Не только род.

А мысль: даже здесь ты все еще не защищена от последствий его старой удобной слепоты.

— Милорд лично это подтверждал? — спросила я очень тихо.

— Нет, миледи. Но никто не сомневался, что…

— Что ему будет все равно.

Он молчал.

И это молчание было красноречивее всего.

Возвращение

Обратно я ехала молча.

За окнами экипажа проплывал зимний город — серый, красивый, чужой. Люди шли по своим делам. Где-то торговали хлебом. Где-то ругались. Где-то женщина несла корзину с бельем, прижимая шарф к лицу от ветра.

Жизнь.

Обычная.

Грубая.

Простая.

Без титулов, без красивых ловушек и без слов “стабильность дома”.

Я сидела прямо, сжатая изнутри как пружина.

— Госпожа… — тихо начала Мира.

— Не сейчас.

Она умолкла.

Правильно.

Потому что если бы кто-нибудь сейчас заговорил со мной о сочувствии, я, возможно, просто разбила бы что-нибудь руками.

В покои я вернулась уже к вечеру.

И первое, что увидела, — Ардена.

Он ждал.

Не в кабинете.

Не у себя.

У меня.

Стоял у окна.

Как будто чувствовал, что я вернусь не просто злой.

Очень хорошо.

Удар возвращается

— Где вы были? — спросил он, как только я вошла.

Я медленно сняла перчатки.

— Какая удивительная забота о маршрутах женщины, чьи деньги только что попытались увести у нее из-под ног с вашего молчаливого имени.

Его лицо изменилось сразу.

Резко.

Слишком резко, чтобы это было игрой.

— Что?

Я достала письмо и швырнула его на стол между нами.

— Вот что.

Он взял лист, прочитал, потом еще раз, уже медленнее.

— Кто вам это дал?

Я рассмеялась.

Почти зло.

— Поразительный вопрос, милорд. Не “почему это вообще произошло”, не “кто посмел”, а “кто вам это дал”. Вы все еще думаете прежде всего о контроле информации.

Он резко поднял глаза.

— Я ничего об этом не знал.

— А это уже неважно.

— Для меня — важно.

— Конечно. Потому что вы все еще надеетесь отделить себя от всего, что делается вашим именем.

Он шагнул ко мне.

— Я сказал: я не знал.

— А я говорю: этого недостаточно.

Голос у меня уже звенел.

Не истерикой.

Гневом, который слишком долго заставляли быть вежливым.

— Ваше имя использовали, чтобы перекрыть мне доступ к моему приданому. Ваш дом, ваша мать, ваши люди полезли туда, где у Эвелины оставалось последнее ощущение, что она не полностью принадлежит чужой фамилии. И вы снова хотите стоять передо мной с лицом мужчины, который просто “не был в курсе”.

Он сжал письмо так сильно, что бумага смялась.

— Я это отменю.

Я резко выдохнула.

Почти засмеялась.

— Вот. Опять. Сразу спасать. Сразу исправлять. Сразу возвращать. А вы не думали, что меня сейчас ранит не только сам удар, но и то, как естественно всем вокруг было предположить: милорду будет все равно?

Он замер.

Я подошла ближе.