Я почти улыбнулась.

Почти.

— Тогда говорите. У меня сегодня редкий вечер: я в состоянии выслушать еще одну мужскую попытку объяснить себя.

Он выдержал укол.

Не знаю, как ему это удавалось в последнее время. Может, потому, что он уже понял: любое оправдание рядом со мной сейчас будет звучать жалко. А может, просто потому, что действительно дошел до той точки, где стыд пересиливает желание защищать лицо.

— Когда я женился на вас, — сказал он, — я сразу решил, что этот брак для меня будет только обязанностью.

Я смотрела на него молча.

— Я не хотел вас узнавать, — продолжил он. — Не хотел привязываться. Не хотел ничего, что делало бы меня слабее или зависимее в доме, где и без того слишком много чужого влияния. Мне было проще видеть в вас часть договора. Тихую. Красивую. Не мешающую.

Вот так.

Прямо.

Жестко.

Без попытки смягчить.

Больно ли было это слышать?

Конечно.

Но странным образом не сильнее, чем раньше.

Потому что теперь это уже не было открытием.

Только подтверждением.

— Очень честно, — сказала я. — И чудовищно.

— Да.

— Продолжайте. Раз уж решили сегодня быть честным до конца.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

— А потом вы стали исчезать у меня на глазах. Не сразу. Очень медленно. Становились тише, бледнее, слабее. Все это было удобно. И именно поэтому я не останавливал это.

— Уже ближе к правде.

— Я знаю.

— Не уверена.

Тень раздражения мелькнула в его глазах, но тут же исчезла.

Хорошо.

Пусть злится.

Не все же мне.

— Я видел, что вы пытаетесь стать лучше для меня, — сказал он. — Видел, как вы подстраиваетесь, как ждете, как надеетесь. И это тоже делало все хуже. Потому что чем больше вы старались, тем сильнее я хотел отгородиться. Мне казалось, если отвечу хоть немного теплее, это создаст между нами обязательство, которого я не хочу.

Я резко отвернулась к окну.

Вот оно.

Вот тот вид мужской жестокости, который убивает тише всего.

Не удар.

Не измена даже.

А страх мужчины перед чужой любовью, из-за которого он начинает вести себя так, будто женщину надо охладить, отодвинуть, сделать менее живой, лишь бы не чувствовать ее слишком близко.

Как удобно.

Как знакомо.

Как отвратительно.

— И теперь, — произнесла я не оборачиваясь, — вы пришли рассказать мне, что были трусом в дорогом костюме?

За спиной повисла тишина.

Потом он сказал:

— Да.

Я закрыла глаза.

Слишком просто.

Слишком поздно.

И снова слишком честно для того, чтобы можно было отмахнуться совсем легко.

Не возвращайся туда, где тебя уже теряли

Я повернулась к нему.

— И что? — спросила спокойно. — Вы хотите, чтобы я оценила это признание? Поблагодарила? Решила, что в глубине души вы всегда были сложным, раненым мужчиной, который просто не умел иначе?

Он медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда зачем?

Он подошел еще на шаг ближе.

— Потому что я не хочу больше, чтобы между нами оставалась ложь о том, что я просто не замечал. Я замечал. Просто выбирал удобную слепоту. А теперь… — он сделал паузу, — теперь я не могу смотреть на это так же.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно, не можете. Теперь у вашей жены есть голос, дар и целый зал свидетелей того, что с ней делали в вашем доме. Было бы странно смотреть как раньше.

— Вы снова считаете, что дело только в этом?

Я посмотрела ему в глаза очень прямо.

— А вы хотите сказать, что нет?

Он ответил не сразу.

И я вдруг поняла: вот сейчас начнется та самая попытка вернуть жену, о которой я уже думала днем.

Не цветами.

Не подарками.

Не глупой ревностью.

Гораздо опаснее.

Правдой.

Поздней уязвимостью.

Мужским голосом, в котором впервые нет приказа, зато есть нечто почти живое.

— Нет, — сказал он наконец. — Не только в этом.

Я молчала.

Пусть говорит.

Пусть сам идет туда, куда я его не звала.

— Я начал смотреть на вас раньше, чем все это вскрылось, — произнес он. — Не как должен был. И не так, как вы заслуживали. Но раньше. Когда вы впервые ответили мне без страха. Когда перестали пытаться понравиться. Когда вышли к завтраку не тенью, а… — он осекся, — собой. Или той, кем вы стали.

Я почувствовала, как внутри все неприятно, болезненно стягивается.

Потому что именно в такие моменты женщины и срываются.

Не на лжи.

На правде, которую им слишком хотелось услышать вовремя.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что это уже не имеет права звучать красиво.

Он не отвел взгляда.

— Для вас — возможно.

— Нет, милорд. Вообще. Мужчина не может годами морозить женщину, а потом приходить и говорить, что начал смотреть, когда она перестала быть мягкой и стала опасной. Это не романтика. Это почти оскорбление, даже если сказано честно.

Вот теперь он действительно замер.

— Я не хотел…

— Знаю. Вы вообще много чего не хотели. В этом и проблема.

Тишина.

Очень густая.

Очень личная.

Я подошла к зеркалу.

Не чтобы любоваться собой. Просто потому, что смотреть на него в этот момент было уже слишком тяжело.

В отражении мы стояли как чужие:

женщина у зеркала,

мужчина в нескольких шагах,

между ними красивый холодный интерьер и слишком много сказанного.

— Знаете, в чем ваша беда? — спросила я, все еще глядя в зеркало.