Вольф чуть помедлил.

— Есть три варианта. Первый — дом просто приспосабливается к вашему сегодняшнему… изменению.

— Дипломатично.

— Я стараюсь.

— А остальные два?

Он посмотрел на меня прямо.

— Либо кто-то опасается, что вы начали видеть то, что вам видеть не полагалось. Либо кто-то хочет убедиться, что вы по-прежнему безопасны.

Слова прозвучали спокойно.

Но в комнате после них стало как будто холоднее.

— Безопасны для кого? — спросила я.

— Вот это уже интересный вопрос, миледи.

Я скрестила руки на груди.

— Вы знаете больше, чем говорите.

— Почти всегда, — ответил он без улыбки.

— И сейчас?

— Сейчас я знаю достаточно, чтобы считать происходящее вокруг вас неслучайным. Но недостаточно, чтобы обвинять кого-то вслух без последствий.

Честный ответ.

Редкая роскошь.

Я отошла к столу, открыла ящик и достала один из флаконов, которые Мира нашла на подносе. Подошла и протянула ему.

— Тогда взгляните на это.

Он взял пузырек, повертел в пальцах, открыл, вдохнул запах и нахмурился.

— Это вам дали?

— Сегодня вечером. Под видом лекарства от лекаря. На самом деле поднос принесла служанка от леди Эстель.

Вольф медленно закрыл флакон.

— Вы принимали?

— Больше нет.

— Хорошо.

Я уловила это короткое “хорошо” слишком остро.

Не вежливое. Настоящее.

— Вы знаете, что это? — спросила я.

Он чуть помедлил.

— Не лекарство в том смысле, в каком его подают. Что-то успокаивающее. Притупляющее. Не смертельное. Но при регулярном приеме человек становится… удобнее.

Я невольно усмехнулась.

— Сегодня у меня просто день правды. Уже третий человек использует именно это слово.

Вольф медленно поднял на меня взгляд.

— Тогда, возможно, вам давно пора было его услышать.

Разговор без кружев

Несколько секунд мы молчали.

Потом Мира, явно не выдержав напряжения, тихо проговорила:

— Капитан, если вы знали, что госпоже вредят… почему ничего не сделали раньше?

Он повернулся к ней.

Не резко. Без раздражения. Но очень прямо.

— Потому что знание и возможность действовать — разные вещи. Я замечал, что с леди Арден что-то не так. Замечал, что “слабость” усиливается слишком вовремя. Замечал, что после визитов лекаря ей хуже, а не лучше. Но в доме Арденов охрана не распоряжается семейными решениями. Особенно когда сама хозяйка — простите, миледи — выглядела так, будто верит всем объяснениям сильнее, чем себе.

Я медленно опустила глаза.

Больно.

Но честно.

И, к сожалению, правда.

Если женщину годами убеждать, что ее ощущения — это истерика, она в какой-то момент сама начинает защищать тех, кто ее ломает. Просто потому, что альтернатива страшнее: признать, что с тобой на самом деле делают.

— Значит, вы решили действовать только теперь? — спросила я.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Нет. Я решил прийти только теперь.

Разница была тонкой, но важной.

— А действовали раньше?

Он не ответил сразу.

Потом достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил на стол.

— Это список тех, кто сегодня крутился возле вашего крыла. И еще — имена людей, которые в последние месяцы чаще обычного сопровождали лекаря или получали доступ к женской части дома по специальному распоряжению.

Я раскрыла лист.

Почерк был быстрый, четкий, без лишних завитков. Несколько имен я не знала вовсе. Два были уже знакомы по словам Миры. Одно — особенно.

Слуга леди Эстель.

— Вы собирали это заранее, — сказала я.

— Да.

— Зачем?

— Потому что не люблю, когда в доме появляется что-то, слишком похожее на тихую травлю.

Я подняла глаза.

Он стоял спокойно, опираясь ладонью о спинку кресла. Ни героической позы, ни попытки впечатлить. Просто мужчина, который говорит ровно то, что думает, и не пытается себя при этом украсить.

Это опасно, напомнила я себе снова.

Очень опасно — почувствовать облегчение только потому, что кто-то наконец не лжет тебе в лицо.

— Почему вы помогаете мне? — спросила я.

Вольф чуть прищурился.

— А почему вы думаете, что помогаю именно вам, а не дому?

— Потому что дому слишком долго было удобно, чтобы я оставалась слабой.

На этот раз он едва заметно улыбнулся.

— Хороший ответ.

— Но не мой вопрос.

Он задумался на секунду.

— Потому что я служу порядку, миледи. Настоящему, а не тому, которым прикрывают чьи-то семейные игры. Потому что мне не нравится, когда женщину годами делают больной, чтобы потом использовать ее беспомощность как доказательство ее же слабости. И потому что сегодня утром я увидел в столовой человека, который впервые за долгое время сказал вслух то, о чем здесь все предпочитали молчать.

Вот теперь мне пришлось отвернуться к окну.

Не из кокетства. Просто потому, что смотреть на него в этот момент стало слишком тяжело.

Слишком мало нужно женщине, чтобы внутри что-то откликнулось: не восхищение, не спасение, даже не нежность. Достаточно простого уважения к ее реальности.

А после Артема и всего этого ледяного дома уважение ощущалось почти как роскошь.