Бабушка всю жизнь проработала пайщицей на заводе, жила в старом двухэтажном бараке на четыре хозяина и двадцать лет ждала расселения. Дед умер. В тот же год мать уехала поступать в цирковое училище, а бабушка осталась одна. Жила себе спокойно, на свою мизерную зарплату. Чем могла, помогала дочке, регулярно отправляя ей отложенные копейки. А та за десять лет ни разу ее не навестила. Зато привезла потом орущий трёхкилограммовый кулек и свалила в закат.

Бабушка мучилась со мной до пяти лет. Я был совсем не подарком и в один прекрасный день доконал ее окончательно. Она взяла и отвезла меня к дочери. Потом просила за это прощения, но я не был на нее обижен. Так началась моя новая интересная жизнь. Но интересной она была не долго.

Я не плохо помню свое раннее детство, и некоторые моменты намертво врезались в память. Хорошо помню, как меня лупил сожитель матери за то, что мешал ему спать. Он, кстати, тоже был цирковым и тоже сдвинутым на всей этой теме. Ей же было все равно. Ее даже не заботило, голоден я или нет. Она кормила меня только тогда, когда сама ощущала потребность в пище. Могла болтаться на своих полотнах по пять-семь часов и только к вечеру задать мне вопрос: «Ты сегодня ел что-нибудь?». Ага… У обезьяны банан отжал, а попугаи поделились со мной долькой яблока.

Встречались, конечно, неравнодушные люди среди работников, но я так быстро там примелькался, что со временем меня стали принимать за реквизит.

Был, правда, один человек, который по-человечески меня жалел. Говорил, что внук у него такой-же, где-то далеко, но его сын не позволяет мальчишке с ним общаться.

Дядя Степа почти всегда был навеселе. Он ухаживал за животными, а в перерывах просиживал в одной из подсобок. Там он прикладывался к чекушке и учил меня всяким карточным фокусам. Было весело. Я даже сейчас могу повторить некоторые финты.

Так прошло еще три года моей жизни. Бабушка приезжала раз в полгода, ругалась с матерью, что у нас не наготовлено и в холодильнике кроме колбасы и сыра ничего не водится. Готовила кастрюлю борща, гостила два-три дня и уезжала. Каждый раз спрашивала, не хочу ли я вернуться. На что каждый раз получала отрицательный ответ.

Рядом с матерью я был предоставлен сам себе. А рядом с бабушкой ощущал постоянное давление и контроль. Мне ни хотелось ни того, ни другого. Я и сам не знал, чего я хочу. Ну и в глубине своей детской души я все же надеялся, что в моей жизни обязательно должен быть кто-то третий. У всех детей был отец. Только я один, по всей вероятности, вылупился из яйца. Мне казалось, что если я буду рядом с матерью, то он когда-нибудь да появится на горизонте. Но этого не случилось. Зато случился дед, который явился к нам на порог, когда мне было уже шестнадцать, и поманил меня деньгами, от которых я в тот момент не смог отказаться.

Таким людям, как моя мать, нельзя иметь детей. У таких людей, просто не хватает на них ресурса. Она по сей день работает в цирке. Под куполом, не летает, конечно, просто пляшет в кордебалете. Другой жизни она не знает и знать не хочет.

Когда я понял, что Алиса грезит сценой, я жутко расстроился. Да, уже тогда я строил планы. Был уверен, что через пару лет, мы сможем создать семью. То чего у меня никогда не было. Алиса была другой, не такой, как моя мать. Глядя на нее я не мог поверить в то, что сцена может ее испортить. Но червячок сомнений все же нет-нет да подтачивал мою уверенность. Она так погружалась в процесс, так восхищено рассказывала о театре, что у меня кошки на душе скрести начинали. Но я был слишком влюблен, чтобы обращать на это внимание.

Слишком влюблен и слишком ревнив. Мне в буквальном смысле срывало башню от того, что кто-угодно мог обнимать ее, держать за руку. Если бы, то чучело ее тогда поцеловало в довесок к тому что полчаса лапало ее вовсю. Одним бы кривлякой в нашем городишке стало меньше. Я вообще не понимал, как пацан может заниматься чем-то подобным.

Алиса, понятно. Она красивая, талантливая. На нее хотелось смотреть, ее хотелось слушать. И все бы ничего. Вот только почему рядом с ней обязательно должен ошиваться какой-нибудь додик. Ей бы гораздо больше подошел театр одного актера. Против такого я бы точно ничего не имел бы.

Алиса так искренне удивлялась моему негодованию по этому поводу. Смеялась, говорила, что я преувеличиваю. Что ничего ненормального в этом нет. И что она вообще собирается стать профессиональной актрисой. Говорила, что мне нужно привыкать, и постоянно звала на репетиции.

Наш недолгий союз просуществовал чуть больше трех месяцев. В последние пару недель перед трагедией я даже стал вхож в ее семью. Ее отец не перестал зыркать на меня недобрыми глазами и при любой удобной возможности напоминал, что спустит с меня шкуру, если я ее обижу. Но страшно мне не было. Ведь я не собирался ее обижать. Мне даже слегка импонировало его отношение к младшей дочери. Думал, что когда у меня появится ребенок, я тоже буду вести себя примерно так же. В нем я видел то, чего мне не хватало все мое детство.

Серьезно поссорились мы лишь раз. И эта ссора оказалась для нас обоих фатальной. Сначала ее беспочвенные обвинения в том, что я до смерти забил того самого Влада. Ее истерика по поводу того, что я все испортил. Что театр теперь для нее закрыт. Что лучше бы она меня не встречала. И что больше видеть меня не желает.

А потом мое показательное выступление. Я знал, что она придет. Серега сообщил, что она меня ищет, и он же сказал ей, где я нахожусь. Что тогда двигало мной? Хрен знает… Может три бутылки пива, а может, просто глупая обида. Но я не стал посылать в далекие дали постоянно тершуюся рядом со мной Таньку. Наверное, хотел показать Алисе, что такое ревность. Ведь ей это чувство было чуждо. Хотел, чтобы она тоже почувствовала то, что чувствовал я, глядя на нее в паре с каким-нибудь ушлепком.

— Она жива! Не трогай! Не трогай ее! Скорая уже едет! — Серый пытается оттащить меня от Алисы. — Да нельзя ее поднимать, идиот! Ты совсем долбанутый! Не трогай ее! Хуже сделаешь!

— Посмотри на ее ногу! Нужно жгут наложить! — вырываюсь из Серегиного захвата. — Алиса! Алиса! Открой глаза! Пожалуйста, открой! — Скручиваю футболку жгутом, пытаюсь перевязать ей ногу. — Телефон ее найди! — Руки трясутся, меня колбасит, жуткий озноб. — Алиса! Не вздумай умирать! Не смей умирать!

Слезы душат. Видеть ее такой страшно. Эта картина навсегда отпечатается в моей памяти. Ее обескровленные губы и закрытые глаза врежутся в мою память на всю оставшуюся жизнь.

— Алиса, не умирай… Пожалуйся, — шепчу ей. — Открой глаза! Открой! — кричу, что есть сил. — Пожалуйста, прошу… Я люблю тебя. Открой! — произношу, еле дыша.

Мотоцикл Серого в тот вечер горел синим пламенем за гаражами. Менты на место происшествия не успели. Сергей угнал его сразу, как только скорая забрала Алису. Тачка, которая не пропустила ее на перекрестке, тоже лишь ускорилась, пролетев мимо. А Алиса для всех просто не справилась с управлением. Страшно подумать, чтобы с ней было, если бы она тогда не ушла от столкновения. Не было бы ее… Это факт, который невозможно оспорить.

Тем же вечером я забрал байк Сереги, а ему взамен оставил свой. Не знаю, почему я решил, что он должен сгореть. Ведь, по сути, в чем можно обвинить груду металла? Ни в чем! Стало ли мне легче? Нет, не стало. Поэтому я пошел к ее отцу принимать свою казнь. Но казни не случилось, потому что меня не впустили в больницу, а он вместе со всей ее семьей был там. Зато впустили на утро. И свое от его рук я все же получил, но только прежде успел передать Лисиной маме деньги. Не для нее. Они в моих деньгах точно не нуждались. Деньги предназначались той девочке, ради которой Алиса так старалась, мечтая собрать как можно больше зрителей на свои спектакли.

Серега притащил мне двести штук в качестве доплаты за мой мотоцикл. Испугался, что я передумаю и заберу у него свой спонтанный подарок. Но поскольку от его мотоцикла осталась только обгоревшая рама, он, вероятно, решил перестраховаться и всучил мне эти деньги вместе с договором купли продажи. Мне было настолько фиолетово, что я бы даже почку свою подарил бы кому-нибудь, подписав в тот момент любую бумажку. От бабла я отказывался, а договор подписал. Но он все равно оставил деньги на столе, и я вспомнил про девочку, болеющую лейкозом, о которой мне рассказывала Алиса. Так мой друг детства, не погнушавшись ситуацией, стал обладателем мотоцикла стоимостью почти в лям, всего за двести тысяч. Его мотоцикл не стоил и сотни. А я внес деньги в фонд, хотя понятия не имел, какую сумму мог принести несостоявшийся Алисин спектакль. Если бы у меня было больше, я отдал бы все до копейки. Но больше у меня не было.