После недельного паломничества к ее забору. Как сейчас помню, это случилось на восьмой день. До меня снизошел Алисин батя и, позвав на разговор, разрешил мне встречаться с его дочерью, но только у него на глазах. Уверена, что с ним как следует поработала Лисина мама, иначе вряд ли мне светило хоть что-нибудь. Нам было запрещено абсолютно все. Никаких мотоциклов для нее, разумеется. Ни каких рук, для меня — само собой. Я могу приходить к ним домой, она ко мне — нет. Могу провожать ее домой, но только пешком. И еще много пунктиков в таком же духе.

Его финт с «штрафстоянкой», хорошо так простимулировал меня на пересдачу экзаменов, и позволил мне в самые короткие сроки обзавестись новым документом.

— Юра! Пожалуйста, успокойся! — Алиса с мольбой заглядывает мне в глаза. В них написано, что она уже тысячу раз пожалела, что позвала меня на свою репетицию.

— Легко сказать, успокойся! Ты думала, я буду на это смотреть и аплодировать?

— Ну мы же ничего такого не делаем! Это просто спектакль! Постановка!

— Этот утырок просто тискает мою девушку и называет это все постановкой, — с трудом держу себя в руках. Кисть ноет, трясу ее из стороны в сторону. От этого боль только усиливается. Выбил… Этого додика увели умываться. Тучная тетка с шевелюрой а-ля Алла Борисовна носится по залу, причитает и названивает кому-то.

— Да не нужна ему скорая! — выкрикиваю, не выдержав ее суеты. — Помажьте ему шнобель зеленкой! Все равно он «чудовище»!

— Алиса! Чтобы этого бандюгана здесь больше не было! — гневно чеканит тучная тетя, глядя на Алису. Меня игнорирует. Видимо, общение с такими людьми, как я, претит ее тонкой душевной организации.

Алиса, чуть не плача, тянет меня в сторону выхода. К нам на встречу бежит мелкая девчонка, уменьшенная копия той, которая никак не может успокоиться, курсируя по залу, как баржа.

— Алиса! Держала бы ты своего гопника при себе и подальше отсюда! — с той же интонацией, что и начальница их богадельни, выдает мелочь.

Алиса, проигнорировав ее, волочет меня к выходу. Надо же, какая сильная.

— Это еще кто?

— Это моя бывшая лучшая подруга… Ты, кстати, сломал нос ее парню!

— У этой недоросли еще и парень имеется. Хотя, если это тот чипушила. Неудивительна, что они вместе.

— Юра! Не делай так больше! Тамара Анушевановна могла вызвать полицию. А если ты ему его действительно сломал, то жди вечером домой наряд.

— Да ничего я ему не ломал! Немного подправил форму. Походит с опухшим шнобелем несколько дней.

Алиса роняет лицо в ладони.

— Зря я тебя позвала… Не приходи пожалуйста, больше в театр.

Закрываю дверь за Вероникой и сразу распахиваю шкаф. Раздвигаю пальто и куртки. В глубине гардероба стоит гитара. Протягиваю руку к потертому чехлу.

Это гитара Юры. Он подарил мне ее, сказав, что ученик превзошёл учителя и ему она больше ни к чему. Сказал, что в нашей паре за музыку должна отвечать я.

Вытаскиваю старый, видавший виды Парквуд. Моя классическая Ямаха осталась дома. Его гитара — едва ли не первая вещь, которую я подготовила к переезду. Папа пытался оставить ее дома. Подсовывал свой подарок. Но я все равно увезла из дома последний подарок Юры. Она была дорога ему. Он рассказывал, что купил ее с рук на первые заработанные деньги лет в четырнадцать. Говорил, что собирался кадрить девчонок. Но научился играть только песни группы Кино.

Присаживаюсь на стул. Закрываю глаза и медленно перебираю струны. Расстроена… Давно я не брала ее в руки. Подкручиваю колки. Я никогда не пользовалась тюнером, чем очень сильно впечатляла Юру. Мне нравилось видеть восхищение в его глазах. А удивить его было не сложно, он очень искренне впечатлялся простыми вещами.

Добиваюсь нужного звучания. Снова прикрываю глаза и представляю, что сижу у него на коленях. Его кисти лежат поверх моих рук. Он обнимает меня, а я обнимаю его гитару. Его пальцы осторожно переставляют мои на нужные лады. Я давно во всем разобралась, просто посмотрев несколько роликов в интернете. Но мне так нравилось ощущать его губы около своего уха, его слегка дрожащий голос, пробуждающий во мне трепет. Поэтому я вела себя как слепой котенок, которого нужно направлять, и с ума сходила от ощущения каких-то невероятных вибраций во всем теле. «Все просто, — звучит в голове его голос. — Четыре аккорда, один и тот же бой. Крутим все по кругу… Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле…».

Играю его любимую песню, ставшую на тот момент и моей любимой тоже. Играю ее несколько раз подряд. В голове кадры, сменяющие друг друга один за одним. Я была так счастлива тем летом. Ударяю в последний раз по струнам. Шестая струна лопается. Я распахиваю глаза…

— Тук, тук! — Карина стучит по дверному откосу уже приоткрытой двери. — Господи! Алиса! Ну как же так? — изображает гримасу жалости на лице.

И почему раньше я считала, что она талантлива? На ее лице нарисован весь спектр радостных эмоций, связанных с созерцанием меня в таком беспомощном состоянии. Глаза искрятся неподдельным восторгом. Да она с трудом сдерживает улыбку. Ну кто ее впустил? Я же просила!

— Как ты, дорогая? — Карина плюхает на тумбочку пакет и наклоняется в попытке поцеловать меня в щеку. Будто бы не было тех нескольких дней травли, организованной моей «лучшей» подругой.

Выставляю левую руку вперед, тем самым преграждая ей путь. Тугая повязка на ребрах становится нестерпимо тесной. Лицо полыхает, словно на коже нет ни единого живого места. Хотя на сегодняшний день мой внешний вид можно считать уже вполне сносным. Отек почти сошел, остались ссадины на виске и подбородке и желто-синие разводы под глазами и на переносице. Это только звучит страшно. Если сравнивать мое состояние с тем, что было со мной полторы недели назад, то можно считать, что я почти поправилась. Если не брать во внимание поломанную ногу в аппарате Илизарова и пару поломанных ребер, то я почти огурчик.

— Бедненькая! Это ведь не навсегда! — Карина жестом обводит свое свеженькое сияющие личико. — Уверена, что скоро ты поправишься! Краше, конечно, не станешь, но внешность ведь это не главное. Правда?

Левой рукой пытаюсь набрать на телефоне медсестру, которая присматривает за мной по просьбе родителей. Пальцы почему-то не слушаются. Телефон не хочет считывать отпечаток.

— Уйди, — пытаюсь сказать, как можно тверже. Но даже это коротенькое слово отдается острой болью в грудной клетке.

— Парень, конечно, твой с тобой по-свински поступил. Значит, пока красоткой была, по пятам за тобой ходил. А сейчас… Ну, это даже к лучшему. Зато ты теперь в курсе его истинного к тебе отношения. Мы вот с Владом тоже расстались. Я же даже не подозревала, что он со мной встречаться начал, только чтобы к тебе поближе быть. Но я, как великодушный человек, не оставила в беде ни тебя, ни его. Он, кстати, в противоположном крыле лежит. Я его навещаю, не смотря на то, что он так жестоко со мной поступил. Твой Юра к нему вчера приходил. Его же на днях выпустили под подписку. К тебе не заглядывал?

Слова Карины больно бьют по моему, и так уже растерзанному сердцу. Неужели это правда? Неужели я нужна была ему только до тех пор, пока была красивой? Неужели несколько ссадин и синяков способны так отвратить человека? Я больше не слушаю того, что говорит Карина. Я просто лежу и со всех сил пытаюсь сдерживать слезы.

Я так сожалею о том, что неделю назад я попросила папу никого ко мне не пускать. А что, если он приходил и теперь считает, что я сама не хочу его видеть? Может, дело не в моей изуродованной внешности, а в том, что он решил, что я виню его в случившемся. Это не так! Я сама виновата! В том, что со мной произошло, виновата только я!