− Вот, попей! – девочка заботливо пододвинула мне большую глиняную кружку взвара. Он оказался очень вкусный – в меру сладкий, пряный, с лёгкой горчинкой.

− Аграфена! – не глядя обратилась к женщине Любава, − хочешь с нами играть? Что-то Пупс мне сегодня надоел, пусть отлёживается, а мы на дальние земли глядеть станем. Василиса свой дом покажет – правда?

− От чего ж не поглядеть! – обрадовалась Аграфена.

− Покажу, − не стала спорить я. Сердце ёкнуло – как там бабушка? – Только я ещё ни разу в жизни вашими средствами связи не пользовалась.

− Чего? – тут же нахмурилась кухарка. – Какие это вязи? Ты, Любава, никак колдовку в дом приволокла? А отец знает?

− Знает-знает, − заверила змейка. – Сам её оставил. Она мне за маму будет!

Настал мой черёд сдерживать протестующий возглас – злить единственную союзницу никак нельзя. А потом и вовсе пришлось зубы сцепить и делать вид, что не удивлена – Любава стукнула по столу три раза и приказала:

− Ну-ка братцы, но не родственники, несите мне сюда тарелочку с наливным яблочком!

Только свистнуло – на столе оказалась знакомая золотая тарелка, на ней лежало яблоко… надкусанное!

− Ах, вы! Мы дальние края глядеть собрались, а вы нам эдакое яблоко притащили! Несите другое! – возмутилась Любава.

Опять свистнуло – яблоко отлетело на пол… Прямо в воздухе превращаясь в обглоданный огрызок, а на тарелке теперь красовались сразу два новых яблока – красное и ярко-желтое, а рядом на столе приплясывали два серовато-бурых человечка, напоминавших имбирные пряники, завёрнутые в драные куски ткани, кое-как закрепленные на бёдрах.

− Ой, кто это? – удивилась я.

− Кто-кто! – тут же передразнила Аграфена. – Кармелютки! Что ж ты за колдовка – ничего не знаешь?

От повышенного внимания, кармелютки стали строить гадкие рожи, и сразу мне разонравились.

− Ну-ка хватит дразниться! Идите сор во всех палатах вычищать! Чтобы ни одной пылинки не осталось! – прикрикнула на них Аграфена, но противные человечки и ухом не повели.

− Выполняйте, живо! – стоило Любаве поддержать кухарку, как кармелютки в миг сорвались с места – сначала они превратились в два размытых пятна, а потом и вовсе исчезли – раздался знакомый свист рассекаемого воздуха. Что-то больно дернуло меня за волосы и дверь с грохотом захлопнулась.

− Ну вот, теперь и Василисе досталось, − с затаённым удовлетворением отметила Аграфена. Видимо, ей кармелютки периодически устраивали неприятности. – Их всё время занимать чем-то нужно, иначе бед не оберёшься!

− Мы их и заняли, − напомнила Любава, убирая одно лишнее яблоко на стол. – Идите ближе, смотреть будем.

Она деловито покатала рукой яблоко по кромке тарелки, примеряясь, а потом проговорила:

− Яблоко наливное, кружи-кружи, нам дом Василисы кажи!

Яблоко неторопливо покатилось по краю, золотое дно замутилось, потемнело, а потом… Я увидела маму, которая сидела за столом, что-то говорила – звук волшебное устройство не передавало. Потом мама поднялась, изображение задёргалось, и в поле зрения попало другое помещение. По знакомому цвету стен я поняла – больничная палата. На койке под капельницей лежала бабушка, бледная, беспомощная, явно без сознания. Тарелка показывала её с высоты, наверно от потолка. Выходит, до сих пор она не пришла в себя! Обманул Мельник?

Кажется, последние слова я проговорила вслух. Изображение задрожало и погасло – дно тарелки вновь стало золотым, влажно поблёскивая в свете свечей.

− Ну что же ты! – укорила Любава. – Разве не знаешь, когда в тарелке смотришь – хоть с яблоком, хоть просто по воде, молчать надо! Теперь до завтра ничего не увидим!

− И кого отец твой приволок? Неумеха какая-то! – скривила губы Аграфена. Я на её выпад промолчала, но пухлая кухарка тут же разонравилась.

Любава зыркнула на женщину и забрала со стола тарелку.

− Пойдём, Василиса, − сказала она. – Скучно тут.

Она привела меня в обширный сад, полный диковинными растениями, таявшими в полумраке, освещённом лишь несколькими коваными фонарями. Поначалу я ничего не заподозрила, собираясь сорвать очень красивый цветок – нежно-голубой колокольчик на тонкой ножке. Стоило коснуться стебля, как стало тут же понятно – он не настоящий!

− Это же каменный цветок! – воскликнула я. – Как у Бажова!

− Ну да, − вяло протянула Любава. – В тятином саду все каменное. А кто такой Бажов?

Пришлось вкратце рассказать об этом легендарном писателе-фольклористе.

− У него даже про Великого Полоза есть сказы, − закончила я, − и про дочку его.

− Про меня? – захлопала в ладоши Любава. – Ой, расскажи!

− А спать тебе не пора? – включила я «маму».

− Ну так и что ж? – легкомысленно пожала она плечами.

− Пойдём, уложу тебя спать, и про дочку Полоза расскажу, − на границе сознания промелькнула мысль, где я буду спать? А очень хотелось − когда же закончится этот нескончаемый день?

− Тогда и ты тоже будешь спать, − обрадовала меня Любава. – Я кармелюткам прикажу, чтобы они для тебя в мои покои кровать притащили.

Через некоторое время я лежала, уставившись в темный потолок – от усталости и обилия впечатлений сон никак не шел. Любава свернулась клубочком под боком, ни в какую не желая отправляться в свою кровать. Кончик её хвоста обвился у меня вокруг лодыжки, маленькая змейка тихонько посапывала, улыбаясь во сне. От бессчетного количества пересказанных сказов болел язык. Девочке больше остальных понравилось слушать про Огневушку-Поскакушку и Серебряное Копытце.

− Тяте скажу, пусть он приведёт Серебряное Копытце – хочу, чтобы он у нас жил, − сонно бормотала она, укладываясь поудобнее.

***

Проснулась я от боли – острые иглы впились в ногу. Вновь уменьшившийся Пупс лежал рядом и с удовольствием причмокивая сосал… кровь из ранки. Любава спала тут же, обвивая его хвостом. Я вздрогнула и отодвинулась от золотого вампира подальше. Пупс не оценил манёвра, тут же огласив спальню громким басовитым рёвом. Не просыпаясь, Любава спихнула его с кровати на пол, где он, скукожившись, замолчал, но продолжал обиженно посапывать.

Мне было не до смеху − боли больше не было, но кровь продолжала бежать из ранки, казалось, с каждой минутой всё сильнее. Необходимо срочно перевязать ногу!

Неловко перевалившись через спящую Любаву, я, оскальзываясь на собственной крови, пошлёпала через всю комнату к ларю с тканями. Надеюсь, хозяйка меня простит…

Резная золочёная крышка оказалась очень тяжелой. Противная сонная слабость никак не проходила, вдобавок перед глазами закружились серые мушки. Вот только не хватало упасть в обморок и истечь кровью! Сколько ж этот паршивец младенческой наружности из меня высосал? Крышку с горем пополам подняла, волевым усилием откинув… с неожиданным грохотом.

Любава не проснулась, только завозилась, устраиваясь поудобнее… Я не успела даже дотронуться до верхнего лоскута – дверь отлетела в сторону со звуком пистолетного выстрела. На пороге, сверкая глазами застыл Полоз!

− Ах ты!.. Гадюка-ведьма! Права была Аграфена! Что с Любавой сделала?

Он заскользил ко мне с невероятной скоростью. Оказывается, змеи очень изящные существа, не к месту мелькнуло в голове. А настоящая ведьма – Аграфена ваша, вот кто! И тут мир кувыркнулся с ног на голову – я, снова поскользнулась и полетела на пол, беспомощно махнув в воздухе окровавленными пятками. В голове взорвалось резкой болью и свет окончательно померк.

− Сколько раз говорила, брось ты это идолище! Пусть бы себе лежал в земле, как положено, до срока. Так нет! Хорошо, он не тебя, а эту Василису покусал! А если бы он твоей крови отведал? – бормотал хрипловатый женский голос.

− Идолы полозами не питаются! – ответил ей мужской бас. – Хватит мою дочь запугивать.

− То-то! – ничуть не смутилась Аграфена − точно она, больше не кому. – А эта ведьма и рада, всё вокруг своей кровищей залила! Оттирай теперь!

− Ну что ты, Аграфена! – подтвердил догадку голосок Любавы. – Гадкий Пупс Василису чуть на смерть не загрыз, а ты о полах печёшься! Будто сама мыть будешь!