— Доброго утра, Дмитрий Григорьевич! — прогудел Варлаам, и в голосе его было столько елея, что хоть блины макай. — Как почивать изволили после трудов праведных?

Я вежливо поклонился.

— И тебе не хворать, отче. Спал, как убитый, пока дела не разбудили.

— Дела, дела… — закивал Варлаам, и тут же, не удержавшись, расплылся в улыбке, указывая на свой новый наперсный крест, который сверкал на солнце куда ярче прежнего. — А слышал ли ты новость благую? Можешь поздравить раба божьего Варлаама. За заслуги перед Господом нашим и усердие в деле строительства храма присвоен мне сан игумена!

Я удивлённо приподнял бровь. Игумен? Это было уже серьёзно.

— О, поздравляю! — искренне порадовался я, пожимая ему руку. Варлаам был, конечно, жук ещё тот, но жук полезный и, что важно, свой. — Это великая честь.

Богословом меня вряд ли можно назвать даже с большой натяжкой, но всё же я уже успел по верхам похватать иерархию церкви. И было для меня там много нового…

— Постойте, — я нахмурился, изображая задумчивость. — А разве после дьякона не идёт сан иеромонаха? Или я что-то путаю в церковной иерархии?

Варлаам переглянулся с Филаретом и важно кивнул:

— Истинно так, Дмитрий Григорьевич. Иеромонахом я стал в тот же день, как прибыл владыка Филарет. А вот ныне, благословением епископа, возведён в игумены.

Я ухмыльнулся, ничего не сказав.

Для меня было даже странным, что Варлаам до сих пор ходил в дьяконах и получил повышение только сейчас. Уверен, где-то в прошлом Варлаам перешёл дорогу власть имущим.

— Так понимаю, игуменом ты стал аккурат потому, что я вернулся из похода с победой? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ведь будь иначе… вернись мы битыми или с пустыми руками, не на что было бы колокол для новой церкви отливать. А без колокола и храм не храм, и игумен не игумен. Верно я мыслю?

Филарет, до этого молчавший и сверливший меня тяжёлым взглядом из-под густых бровей, нахмурился. Ему явно не понравилась моя прямота. Не привыкли церковные иерархи, чтобы миряне, пусть и дворяне, так открыто говорили о земной подоплёке духовных званий.

Зато Варлаам, напротив, расплылся в ещё более широкой улыбке. Он знал меня лучше и ценил именно за прагматизм.

— Ты всё правильно понял, Дмитрий, — не стал юлить он. — Твоя удача мне тоже удачей обернулась. Церковь радуется победам воинства православного, а уж коли эти победы подкреплены златом и серебром на благоустройство дома Божьего, то радость эта вдвойне велика.

— Я так понимаю, вы пришли не просто похвастаться, а поговорить о доле церкви? — перешёл я к делу.

Владыка Филарет шагнул вперёд, перехватывая инициативу разговора.

— Истинно так, сын мой. Но есть и ещё один вопрос, который тревожит нас.

— Какой же?

— Про чёрную деву, — Филарет сузил глаза. — Кто она? Откуда взялась сия… диковина? И что ты с ней делать собираешься? Народ смущается, глядя на неё. Нечисто это.

Я вздохнул про себя. Ну, конечно. Нува. Африканка в русской глубинке XV века, это… даже слов нет, чтобы дать оценку

— Её зовут Нува, — ответил я. — Она родом из далёкого южного царства, что зовётся Мали. Там солнце печёт так, что люди чернеют кожей, но кровь у них такая же красная, как и у нас. — Священники слушали внимательно. — Её племя проиграло местную войну, — продолжил я свою легенду, которая, впрочем, была близка к истине. — Её продали османам, так она попала в Кафу, на невольничий рынок. Там её и купил мурза Барай, как заморскую игрушку.

— Это тот самый Барай, чью крепость ты разграбил? — уточнил Варлаам.

— Да, он самый, — честно ответил я. — Нува была в его гареме. Мы освободили её вместе с другими.

— Она крещёная? — строго спросил владыка, теребя крест на груди.

Я пожал плечами.

— Не думаю, владыка. Барай был басурманином, ему вера Христова без надобности. Да и купил он её, полагаю, для других нужд, а не для душеспасительных бесед.

Оба священнослужителя поняли, о чём я говорю, и невольно скривились.

— Но, — я поднял палец, решив сыграть на опережение и показать себя ревностным христианином, — я думаю, что душа у неё живая. И если рассказать ей о православной вере, о любви Господней, она проникнется. Ведь сказано: «Нет ни эллина, ни иудея». Перед Богом все равны, будь ты белый или чёрный. Негоже оставлять душу во тьме язычества, когда она сама пришла к нам в руки.

Лицо Филарета немного разгладилось. Мои слова, подкреплённые цитатой из Писания, попали в цель. Миссионерство — это богоугодное дело, а крестить «арапа» — это вообще подвиг.

— Добро мыслишь, отрок, — кивнул епископ. — Если сможешь привести её к свету Истины, велика будет твоя награда на небесах. Варлаам поможет тебе в этом.

— Непременно, владыка, — поддакнул игумен.

Мы ещё несколько минут пообщались о делах насущных. Я подтвердил, что сдержу своё слово насчёт десятины и колокола, и заверил их, что всё будет по чести.

— Когда солнце будет в зените, — сказал я, глядя на поднимающееся светило, — мы начнём делёжку на площади перед старой крепостью. Приходите. Там и отмерим долю Божью.

— Придём, Дмитрий Григорьевич, — важно кивнул Филарет. — Благослови тебя Господь на дела справедливые.

Они развернулись и пошли по своим делам.

— Ну что ж, — пробормотал я себе под нос, — с церковью разобрались. Теперь самое сложное. Своих не обидеть.

Вскоре собралась моя дружина, новики, холопы, и даже те, кто оставался охранять Курмыш. Люди стояли полукругом, переминаясь с ноги на ногу, косясь на разложенные кучи добра. Глаза блестели. Еще бы — такой добычи эти края не видели давно.

Я поднялся на небольшое возвышение. Рядом со мной стояли Григорий и Богдан.

— Слушайте меня, воины! — мой голос разнесся над площадью, перекрывая шепот и гул. — Сегодня мы делим то, что взяли своей кровью и потом. Но, прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы каждый из вас уяснил одно правило. — Я сделал паузу, обводя взглядом ряды. — Крепость, это не только стены… это оружие, которое эти стены защищает. Поэтому… — Я указал рукой на отдельно сложенную груду, накрытую рогожей. Ратмир по моему знаку сдернул ткань. — Тюфяки, порох, запасные болты, наконечники, древки, — перечислял я, — а также лучшие трофейные сабли, кольчуги, шлемы, копья, луки и стрелы — всё это не идет в дележ.

По рядам прошел недовольный ропот. Кто-то сплюнул, кто-то нахмурился. Я ожидал этого.

— Тихо! — рявкнул Григорий, и ропот мгновенно стих.

— Это — оружейница Курмыша, — продолжил я жестко. — То, чем мы будем встречать врага, если он придет завтра. Это то, что спасет ваши жизни и жизни ваших семей. Никто не унесет казенное имущество домой, чтобы оно ржавело в сундуке. Оно будет храниться в оружейной, смазанное и готовое к бою.

Я увидел, как лица старых воинов, тех, кто поумнее, начали разглаживаться.

— Но! — я поднял палец. — Тем не менее у меня есть совесть, и каждый из вас, за счет своей доли, может обновить свое снаряжение. Если у тебя кольчуга рваная, а в этой куче лежит добрая, панцырь или бехтерец татарский, бери. Но свою старую сдашь в казну. Мы оценим разницу и вычтем из твоей доли по справедливости. То же касается шлемов, сабель и боевых коней. Хочешь коня лучше? Бери трофейного, своего сдавай в табун крепости.

Теперь ропот сменился одобрительным гулом. Это было честно.

— Ну а теперь… — я кивнул Богдану. — Начинаем.

Сутра и до обеда я, Богдан, Григорий, Семен, Ратмир… в общем все те, кто вчера сидел со мной в бане, помогали мне распределить добычу на равные части.

Это была тяжелая работа, но она того стоила. На площади уже не было моей доли, я её уже отделил. Не было доли церкви, Варлаам и Филарет, когда их доля была готова, не высказали слов против. Также тут не было доли Великого князя. В общем… здесь было только то, что причиталось простым воинам.

Григорий повернулся спиной к кучам, скрестив руки на груди. Старый, проверенный веками способ, исключающий любые обиды. Слепой жребий.