Инес ухмыльнулась и, ни капли не стесняясь, встала с постели, прошла мимо меня, начав поднимать разбросанную ночью одежду.

«Чертовка», — подумал я, чувствуя, как кровь снова приливает к паху. — «Знает, чем бить».

Но я лишь качнул головой и вышел из спальни.

В горнице вкусно пахло свежим хлебом и томленой кашей. Жизнь в тереме шла своим чередом.

У печи, орудуя ухватом, стояла жена Ратмира, Марфа. Со вчерашнего вечера её семья была вольной, я сам подписал бумагу. Но сейчас она, как и прежде, хлопотала по хозяйству, словно ничего не изменилось.

Ей помогала Настасья, жена Доброслава, моего кузнеца. Женщины тихо переговаривались, накрывая на стол.

Я сел на лавку, наблюдая за их слаженными движениями. Взгляд зацепился за Настасью.

У меня была мысль дать вольную и Доброславу. Как-никак он был куплен одновременно с Ратмиром, Главом и Воиславом, да и работал он на совесть.

Но я отогнал эту мысль.

Сказать по чести? Я боялся. Боялся, что Доброслав, получив свободу, решит покинуть Курмыш. Уедет в Нижний или, того хуже, в Москву искать лучшей доли. И тогда мои секреты уйдут на сторону.В особенности секрет дамасской стали.Я потратил уйму времени, чтобы научить его технологии, объяснить про слои, про температуру, про закалку. Сейчас он был единственным, на Руси, кроме меня, кто владел этим знанием. Если он уйдет к другому боярину или начнет работать на себя… я даже не хочу об этом думать.

Да и если правде смотреть в глаза… Каким бы Доброслав ни был хорошим человеком, он не воин. Мы не стояли с ним плечом к плечу в строю, он не прикрывал меня щитом от стрел, а я не вытаскивал его из-под татарских сабель.

С теми, кто побывал с тобой в бою, кто видел кровь и смерть, возникает особая, невидимая связь. Кровное братство, которое крепче любых цепей. С Ратмиром, Главом и Воиславом у меня эта связь была. Я знал, что они пойдут за мной в ад и вернутся обратно.

С Доброславом такая связь у меня вряд ли когда-нибудь будет. Он — ценный инструмент, мастер, важный винтик в моем механизме. Но не брат по оружию.

— «Цинично? Возможно, — подумал я, принимая от Марфы миску с горячей кашей. — Но выживание требует жестких решений».

В этот момент из спальни вышла Инес. Что, разумеется, не укрылось от внимания хлопочущих на кухне женщин. Они оценивающе посмотрели на неё, но ничего вслух не сказали, прекрасно понимая, что совать свой нос в чужие дела нельзя.

— Садись, — указал я Инес на место напротив себя, после чего Марфа поставила перед ней миску с кашей.

Испанка опустилась на лавку и поджала губы, окинув взглядом простую деревянную посуду, но, видимо, голод взял своё, взялась за ложку.

Марфа и Настасья двигались по горнице бесшумно, но я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе. Женщины молча накрывали на стол: поставили крынку с молоком, нарезали хлеб. Но их взгляды… О, эти взгляды были красноречивее любых слов.

Они прекрасно понимали, что делала испанка в моей спальне… Понимали, чем мы там занимались и почему на шее испанки алеет небольшое пятнышко. А для православных женщин пятнадцатого века такое поведение было не просто грехом…

— Расскажи о себе, — нарушил я тишину, решив перевести внимание в деловое русло. — Кто твои родители? Из какой ты семьи?

Инес проглотила ложку каши, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня прямо.

— Я из Арагона, сеньор Дмитрий, — начала она, и в её голосе проскользнула гордость. — Мой отец, дон Фернандо, торговал шерстью с Венецией. У него были свои корабли, склады… Мы жили богато.

— Торговал? — зацепился я за прошедшее время.

— Да, — её лицо помрачнело. — Когда началась очередная война с Османской империей (с Венецией), нас взяли на абордаж. Турки узнали, что мы везли товар, предназначенный для врагов султана. Моего отца… его казнили прямо на палубе.

Она замолчала, глядя в миску, и я понял, что воспоминания всё ещё свежи.

— Остались ли у тебя ещё родственники? — спросил я, обмакивая ломоть хлеба в молоко. — И вообще, почему ты, благородная девица, оказалась на торговом корабле? Разве это место для дочери дона?

Инес горько усмехнулась.

— Меня везли к моему жениху, на Мальту. Это был выгодный союз для нашей семьи. Но не довезли, как видишь.

— А в Кастилии?

— В Кастилии остались родственники, — ответила она. — Скорее всего, мой брат занял место отца. Но… учитывая, что корабль был захвачен вместе с товаром, а отец казнён, дела у него сейчас должны быть не очень. Долги, обязательства…

— Ясно, — протянул я, откладывая хлеб. — То есть, ты хочешь сказать, что возвращаться тебе, по сути, некуда? Людей сопроводить тебя домой никто не пришлёт, и брат, скорее всего, уже списал тебя со счетов, как погибшую?

Инес вскинула голову.

— А ты уже хочешь избавиться от меня, Дмитрий? — она подалась вперёд через стол, и рубаха снова предательски сползла с плеча. — Разве я тебе не понравилась? Та ночь…

— Бубух! — звук упавшей деревянной тарелки прозвучал в тишине горницы. Я медленно повернул голову. Настасья, жена Доброслава, стояла у печи, глядя в пол. У её ног валялась миска. Разумеется, ни о какой ревности речи не шло — Настасья была старше меня лет на пятнадцать, добрая, хозяйственная баба. Дело было в другом.

Как я уже говорил, поведение Инес выходило за все мыслимые и немыслимые рамки приличий. Говорить о постели при слугах, да ещё так открыто… Для Настасьи это было сродни тому, как если бы испанка начала плясать голой на иконах.

Инес резко повернулась к женщине и прошипела что-то резкое, отрывистое на испанском.

— Что ты сказала? — тут же спросил я.

Инес пожала плечами, невинно глядя на меня:

— (Manaca), — повторила она, и тут же перевела: — Безрукая.

Я перевёл взгляд на Настасью. Та стояла, сжав губы в тонкую линию, и в её глазах я увидел настоящий гнев. Гнев русской женщины, которую оскорбила какая-то приблудная девка… пусть и красивая.

— Инес, — мой голос стал тихим. — Я тебе уже говорил, следи за тем, что говоришь. — Она фыркнула и отвернулась. Я сделал паузу, давая словам время дойти до её сознания. — Представь, что я сейчас выйду за дверь и оставлю тебя с Марфой и Настасьей один на один. Как думаешь, через сколько минут полетят с твоей головы твои красивые космы?

Инес замерла. Она медленно повернулась ко мне, в её глазах читалось недоумение.

— А разве она не твоя прислуга? — она искренне не понимала. — Ты хозяин. Они должны бояться тебя.

— Моя, — кивнул я. — Но даже я не позволяю себе оскорблять своих людей без причины. Они кормят меня, одевают, следят за моим домом. А ты для них никто. Пустое место.

В горнице повисла звенящая тишина. И вдруг Инес сделала то, чего я от неё совершенно не ожидал.

Она медленно встала из-за стола. Вся её спесь куда-то улетучилась, после чего она подошла к Настасье и низко поклонилась ей.

— Прошу меня простить, — произнесла она на ломаном русском.

Настасья опешила, отступив на шаг назад.

Инес выпрямилась, присела на корточки и начала быстро собирать рассыпанную кашу с пола, складывая её обратно в упавшую миску.

Я наблюдал за этим, чувствуя странную смесь удивления и… подозрения.

— «Обиженку что ли решила изобразить? — пронеслось в голове. — Или поняла, что перегнула палку, и теперь пытается вымолить прощение, чтобы не вылететь на улицу?»

Впрочем, разбираться в хитросплетениях женской логики прямо сейчас у меня не было ни времени, ни желания.

Поймав взгляд Марфы, я покачал головой, как бы давая понять, чтоб Инес не трогали, после чего молча вышел на крыльцо, вдохнул прохладный утренний воздух.

День обещал быть долгим. А что делать с этой испанской бомбой замедленного действия, я решил подумать позже.

Как я и думал, стоило мне только спуститься с крыльца и сделать пару шагов по двору, как я нос к носу столкнулся с делегацией от церкви. Варлаам стоял подбоченившись, сияя, как начищенный медный таз. А рядом с ним возвышался тот самый епископ Филарет, которого я видел вчера у ворот.