Дружинники склоняли головы, крестились, хотя я уже знал, что есть у меня в дружине и те, кто последователем Перуна был. Но честно, мне было без разницы на это.

Когда он закончил, я поднял руку.

— Слушайте меня! — громко сказал я. — Мы идём в поход на татар. На тех, кто столетиями угонял наших близких, друзей или знакомых в полон. Кто обкладывал жителей земли русской данью. НО МЫ ВЫСТОЯЛИ! И пришло время татарам платить за всё причиненное горе! Кто-то из нас может не вернуться. Но те, кто вернётся, вернутся с добычей, с пленными, с честью. Помните: мы не разбойники. Мы освободители. Идём спасать своих людей. И Бог с нами!

— С НАМИ БОГ! — гаркнула дружина.

Я опустил руку.

— Выступаем!

Ворота крепости распахнулись. Первыми выехали разведчики — Семён с тремя лучниками. Потом авангард — десять всадников во главе с Богданом. Следом основные силы, телеги с провиантом, и наконец, арьергард — ещё десять всадников под командованием Лёвы.

Я ехал в центре, рядом с Григорием. За спиной чувствовал взгляды оставшихся в Курмыше. Женщины, дети, старики. Все смотрели нам вслед.

— Смотри, тебя пришли провожать, — сказал я отцу, показывая на Глафиру, рядом с которой стояли Сева и Ива, а Иван расположился на руках матери.

Григорий хмыкнул, словно специально стараясь показать, что это его не задело, но я-то уже привык к нему и заметил, что уголки его губ дрогнули.

Первые три дня пути прошли спокойно. Мы двигались вдоль Суры, держась лесных троп и избегая больших дорог.

Ночевали в лесу, не разжигая больших костров. Только маленькие и бездымные, прям под кронами деревьев, для приготовления еды. Стража менялась каждые три часа.

На четвёртый день мы свернули на юго-восток, углубляясь в земли Казанского ханства. Лес поредел, начали попадаться поляны, заброшенные поля. Следы старых пожарищ, видимо, здесь когда-то были селения, но их разорили.

Когда я ехал с Семеном и Ратмиром спасать Лёву, мы держались другой дороги.

Богдан подъехал ко мне, указывая на одно из пожарищ.

— Это дело рук самих татар, — сказал он. — Когда мы ходили на Казань, они сжигали свои же аулы, чтобы нам ничего не досталось. Потом не стали отстраивать.

— Значит, здесь уже никто не живёт? — спросил я.

— Здесь нет. Но дальше будут. Вдоль Казанки аулы стоят плотно. Тогда там были богатые земли, мурзы держат усадьбы. Но отстроились ли они, не знаю.

Я кивнул, давая понять, что услышал.

— Сколько ещё идти?

— Дня три. Может, четыре, если будем осторожничать.

— Хорошо. Продолжаем.

На пятый день пути Семён вернулся с тревожной вестью.

— Дмитрий Григорьевич, впереди дорога. Видел караван, человек двадцать охраны.

Я нахмурился.

— Они вас заметили?

— Нет. Мы держались в лесу.

— Хорошо. Обойдём.

Мы обошли дорогу широкой дугой, потеряв полдня. Но рисковать не хотелось. Чем дальше мы пройдём незамеченными, тем лучше.

На седьмой день увидели Казанку. Река была широкая, полноводная, с быстрым течением. Вдоль берега тянулись поля, виднелись крыши домов.

Богдан указал на одно из селений.

— Вот. В прошлый раз, — он сделал паузу, словно что-то прикидывая, — почти 7 зим назад, мы разграбили эту деревню, но её отстроили заново.

Мы находились на небольшой возвышенности и густые ветки леса прикрывали нас. И мне было хорошо видно десятка два домов, частокол вокруг, ворота. Охрана? Вроде бы есть, но немного. Двое у ворот, ещё несколько ходят по периметру.

— Слабо защищён, — пробормотал я.

— Они не ждут нападения, — сказал Богдан. — Война идёт далеко на юге. Здесь они чувствуют себя в безопасности.

Я посмотрел на Григория.

— Что скажешь?

— Можно взять, — немного подумав сказал он. — Но надо быстро.

— Ночью? — спросил я.

— Ночью, — согласился Григорий. — Меньше шансов, что заметят раньше времени.

Я кивнул.

— Хорошо. Ждём темноты.

Мы отвели отряд в лес и разбили там временный лагерь. А когда солнце село за горизонт и небо потемнело мы уже были у кромки леса.

Первыми пошли лучники и я вместе с арбалетом. Из лука я уже стрелял неплохо, но из арбалета я крайне редко промахивался.

Через полчаса мы вышли на опушку. Селение было обнесено частоколом, над которым возвышалось несколько башен. У ворот горел факел, и в его свете можно было разглядеть двух охранников. Они о чём-то разговаривали, даже не всматриваясь в темноту.

Семён подполз ко мне, прижимаясь к земле.

— Готовы, — прошептал он.

Я кивнул.

— Действуй.

Он исчез в темноте, и за ним бесшумно поползли трое лучников. Я затаил дыхание, наблюдая.

Семён и его люди подобрались к воротам с двух сторон. Охранники не заметили. Один из них зевнул, потянулся.

— Вжих.

И ещё одна стрела.

— Вжих.

Одна вошла в горло первому охраннику, вторая — в грудь второму. Они даже не успели закричать.

Семён махнул рукой.

Я повернулся к Григорию, давая знак, чтобы он выступал.

Татары и впрямь не ждали на падения и даже не закрыли ворота. И вскоре десять всадников проскользнули через ворота, разворачиваясь веером. Ко мне подъехал Ратмир, подавая поводья Бурана, и взобравшись в седло я поспешил внутрь селения.

— «Слишком тихо, — насторожился я. — Неужели никто не проснулся?»

И тут где-то в глубине аула раздался крик.

— УРУС! УРУС ПРИШЁЛ!

Из домов начали выбегать люди. Мужчины с саблями, копьями, луками.

— К бою! — крикнул Григорий.

Дружинники развернули коней, приготовились. Татары бежали к нам, размахивая оружием, выкрикивая что-то на своём языке.

— АРБАЛЕТЫ! — закричал я. У всех они должны были быть взведены. — ПЛИ!

— Дзинь! — нажал я на спуск. Болт ушёл и вонзился в грудь бежавшего на меня татарина. Причём стрелял в него не я один. Почти одновременно с моим болтом в «беднягу» прилетел болт от Ратмира и нож от Глава.

На этом, фактически, сопротивление закончилось. На земле лежали убитые и раненые татарские воины, тогда как мы не потеряли ни одного.

— «Тьфу-тьфу-тьфу», — мысленно поплевался я.

Дружинники рассыпались по аулу. Врывались в юрты, тащили всё, что представляло ценность. Мешки с зерном, вяленое мясо, шкуры, украшения, оружие. Коней угоняли из загона. На центральную площадь выводили людей, которые со страхом смотрели на нас. Их ещё предстояло отфильтровать. Молодых и сильных в плен. Стариков и детей оставим здесь. Когда я отдавал такой приказ, мне сказал один дружинник.

— Господин, а моих родителей татары во время набега не пожалели, как и трехгодовалого сына. Всех убили. ТАК ПОЧЕМУ Я… — он стал заводиться, и мне пришлось повысить голос.

— Потому что я так приказал! И не собираюсь брать грех на душу убивая слабых. — Я сделал паузу, после чего повернулся к Богдану. — Твой воин?

— Да.

— Разберись.

Он кивнул, а я подъехал к Леве, который разговаривал, судя по виду, с русскими невольниками.

Захваченный аул не был богатым. Дома были в основном из глины и камыша, хотя и встречались и из бревен. Вот там, как правило, нас и ждала более менее нормальная добыча.

Я стоял на центральной площади, наблюдая, как дружинники методично обыскивают каждую юрту, каждый сарай. Слышались крики, плач, лязг оружия. Кто-то из татар пытался сопротивляться, но их быстро укрощали.

— Дмитрий Григорьевич! — окликнул меня Лёва, подъезжая на коне. За ним шли несколько человек. Худых, оборванных, со следами побоев на лицах. Но одно проглядывалось очень хорошо. Это были наши… русские.

Я спешился и подошёл ближе.

— Сколько? — спросил я.

— Девятеро, — ответил Лёва. — Я успел некоторых расспросить. Двое до пленения были дружинниками князя Галичского. Остальные крестьяне и ремесленники. Две девушки. — Он понизил голос. — Их у старейшины держали.