Я повернулся к пленным, которых сбили в кучу под присмотром арбалетчиков.

— Эй, ты! — я указал на того самого нукера, который просил пощады. — Жить хочешь?

Татарин закивал так часто, что я испугался, как бы у него голова не отвалилась.

— Хочу, господин! Всё сделаю!

— Как тебя зовут?

— Ильяс, господин.

— Слушай меня, Ильяс. Сейчас ты поедешь с нами к крепости. Будешь кричать страже, чтобы открывали. Скажешь, что мурза ранен, что на вас напали урусы, но вы отбились. Понял?

Ильяс сглотнул, косясь на связанного Барая, которому заткнули рот кляпом.

— А если… если они не поверят?

— Тогда я перережу тебе горло прямо там, под стенами, — ласково пообещал я. — А потом мы всё равно возьмем крепость и вырежем всех. Выбор за тобой.

— Я сделаю! Я всё скажу! — заверещал Ильяс.

— Вот и славно.

Мы потратили час на сборы. Трупы оттащили в лес, прикрыли ветками. Снимали с убитых доспехи и верхнюю одежду, выбирая то, что почище. Я натянул на себя халат знаменосца. Он был мне великоват, но в темноте сойдет. Григорий облачился в доспехи другого крупного нукера.

Самая сложная роль досталась Ратмиру. Он был примерно одного роста с Бараем. Мы надели на него шлем мурзы, накинули его плащ.

— Молчи и держись в седле так, будто тебе голову посекли, — инструктировал я его. — Лицо прячь. Ильяс будет говорить за всех. Но если скажет что-то лишнее, убей его. — Ратмир один из немногих, кто знал татарскую речь. Во многом поэтому роль Барая отводилась ему.

Когда совсем стемнело, наш маскарадный отряд выдвинулся к крепости. Двадцать всадников — я, Григорий, Лёва, Богдан, Семён и лучшие бойцы, переодетые в татарское. Остальные, в своих доспехах, двигались пешком следом, прячась в тени деревьев, готовые рвануть к воротам по сигналу.

Ночь была нашим союзником. Мы двигались к стенам крепости, стараясь, чтобы стук копыт не звучал слишком громко.

Впереди ехал Ратмир, ссутулившись в седле, изображая раненого Барая. Рядом — Ильяс, наш «язык», трясущийся от страха так, что это было заметно даже в темноте. Я держался чуть позади, сжимая поводья одной рукой, а другой рукоять сабли под полой халата.

— Не дёргайся, — прошипел я Ильясу в спину. — Одно лишнее движение, и мой кинжал войдёт тебе в спину раньше, чем ты успеешь пикнуть.

Мы выехали из тени деревьев на открытое пространство перед воротами. И на башнях зашевелились тени, было очевидно, что нас заметили.

— Кто идёт⁈ — гортанный окрик с надвратной башни разорвал тишину.

Ильяс замер. Я ткнул его носком сапога в стремя.

— Отвечай!

— Это мы! — закричал Ильяс. — Мурза Барай возвращается! Открывайте!

На стене повисла пауза. Видимо стражники вглядывались в темноту, пытаясь различить знакомые силуэты. Двадцать всадников в татарских одеждах, кони, доспехи — всё должно было выглядеть убедительно.

— Мурза? — переспросил голос, уже менее уверенно, но всё ещё с подозрением. — Почему так поздно? И где остальные?

— Ранили меня! — вступил в игру Ратмир. Он знал татарский лучше многих, и сейчас его голос звучал идеально — смесь боли, усталости и хозяйского гнева. — На нас напали урусы у брода! Мы отбились, но потеряли людей! Ты что, пёс шелудивый, будешь держать меня под стенами, пока я кровью истекаю⁈

Это подействовало. Страх перед гневом господина перевесил подозрительность.

— Сейчас! Сейчас откроем, господин! — засуетились наверху.

Послышался скрип тяжёлого засова. Ворота дрогнули и начали медленно, неохотно ползти в стороны, открывая чёрный зев прохода.

Я напрягся, готовясь дать шпоры коню. Сердце колотилось где-то в горле. «Давай, давай, шире…»

В проёме показался нукер с факелом. Он вышел вперёд, свет упал на первых всадников. Он щурился, пытаясь разглядеть лицо Барая. При этом ворота за его спиной открылись едва ли на ширину одной лошади.

Нукер поднял факел выше. Свет плясал на шлеме Ратмира, скользнул по мне, по Григорию… И тут взгляд татарина зацепился за что-то. Может, за наши сапоги, не похожие на местные ичиги. Может, за слишком прямую посадку «раненых». А может, он просто увидел перекошенное от ужаса лицо Ильяса.

Глаза стражника расширились. Он открыл рот, набирая воздух для крика, и резко попятился.

— Это не… — начал он.

— БЕГОМ! — заорал я, понимая, что скрываться больше нет смысла. — ВПЕРЁД!

Ратмир среагировал мгновенно. Он хлестнул коня и направил его прямо на нукера, сбивая того с ног грудью скакуна. Факел полетел в грязь.

— Тревога! Урусы! — завопил сбитый с ног татарин, пытаясь отползти.

Те, кто стоял внутри, за створками ворот, запаниковали. Вместо того, чтобы принять бой, они попытались захлопнуть створки.

— Закрывай! Закрывай, шайтан! — слышались вопли изнутри.

Створки начали сходиться. Сбитый нукер, видя, что его сейчас отрежут от спасительной крепости или раздавят, вскочил и с воем бросился назад, в щель.

— Стой, дурак! — заорали ему свои, но было поздно. Его тело попало между створкой и косяком, мешая закрыть ворота плотно. Возникла заминка, давка, крики боли.

Этого мгновения нам хватило.

— РУБИ ИХ! — гаркнул Григорий, врубаясь в эту кучу-малу.

Мы влетели в проход клином. Кони били копытами, храпели. Я выхватил саблю, отбрасывая уже ненужный арбалет, который болтался на ремне.

Сверху свистнуло.

— А-а-а! — вскрикнул кто-то рядом. Я краем глаза увидел, как Воислав покачнулся в седле, хватаясь за плечо, из которого торчало оперение стрелы.

— Семён! Стены! — не оборачиваясь крикнул я.

Ответ не заставил себя ждать. Сзади, из темноты, где прятались наши пешие стрелки, раздался сухой щелчок арбалетов и свист стрел. На стене кто-то захрипел и с глухим стуком свалился вниз, прямо под копыта наших коней.

— Получи, гад! — это был голос Лёвы. Я увидел, как он, привстав на стременах, метнул сулицу в фигуру, маячившую на башне. Татарин рухнул, не успев натянуть лук.

Мы прорвались во внутренний двор. Здесь царил хаос. Женщины визжали, разбегаясь по сторонам, куры летели из-под копыт. Но защитники, те немногие, что остались, не собирались сдаваться просто так.

На меня, выпучив глаза и брызжа слюной, несся здоровенный мужик в распахнутом халате. В руках он сжимал короткое, грубое копьё.

— Сдохни, кафир!* (неверный*) — взревел он, пытаясь ударить снизу, в брюхо моему коню.

Скорее на автомате, я дёрнул поводья, заставляя Бурана шарахнуться в сторону, и одновременно, используя инерцию движения, нанес колющий удар своим копьём, которое до этого момента держал прижатым к боку.

Удар вышел страшным. Острие вошло татарину в грудь с тошнотворным хрустом, пробивая ребра и, кажется, позвоночник. Я почувствовал, как древко вибрирует в руке от удара. Мужик захрипел, его глаза остекленели, и он повалился навзничь.

Я дёрнул копьё на себя, но оно застряло намертво. Кость или хрящ зажали наконечник, как в тисках.

— Чёрт! — выругался я, бросая бесполезное древко.

Тогда я выхватил саблю — мою «Грозу» из дамасской стали. Рукоять приятно легла в руку, и я сделал жест словно рассекая воздух.

— Но! — бросился я на помощь к Ратмиру, на которого наседали двое противников, вооружённых топориками. Мой холоп отбивался отчаянно, но его теснили к стене конюшни. Я развернул коня и ударил ближайшего татарина плашмя саблей по шее, убивать ценного раба не хотелось, но сейчас было не до разбора. Тот мешком свалился под ноги товарищу. Второго Ратмир достал сам — быстрый выпад, и татарин схватился за рассеченное предплечье, роняя топор.

— В дом! Не дайте им запереться в тереме! — командовал Григорий, чей голос перекрывал шум схватки. Он уже спешился и вместе с Богданом выбивал плечом дубовую дверь хозяйского дома.

Сопротивление таяло на глазах. Те, кто пытался геройствовать, уже лежали на утоптанной земле двора. Остальные, видя, что крепость пала, бросали оружие и падали на колени, моля о пощаде.