А ведь действительно…. Я так привык воспринимать Ратмира, Глава и Воислава как своих соратников, как боевых товарищей, что забыл об этой проклятой сословной стене. Для меня они были людьми, которые прикрывали мне спину, которые шли за мной в огонь и воду. А для мира XV века они были вещами.
— Слушай, Ратмир, — медленно произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Ты прав. Этот вопрос надо было решить уже давно. Я как-то… замотался.
— Да я понимаю, — вздохнул он. — Не до того было. Война, стройка…
— Нет, не понимаешь, — перебил я его. — Сегодня вечером зови Глава и Воислава ко мне в баню. И сам приходи.
Ратмир удивленно вскинул брови.
— В баню? С тобой? Эм… зачем это, господин? Не по чину же…
Я усмехнулся, хлопнув его по плечу.
— Последний вечер холопства провожать будем, друг мой. Вот как попаримся, как веничком березовым вас отхожу, всю дурь и грязь дорожную выбью — так и выйдете оттуда свободными людьми.
Ратмир застыл, а его лицо вытянулось, и даже рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, словно я только что на его глазах превратил воду в вино или взлетел в небо без крыльев. В его глазах читалась смесь неверия, надежды и какого-то щенячьего восторга.
— Дмитрий… — голос его дрогнул. — Ты… ты серьезно?
— Серьезнее некуда, — улыбнулся я. — Ладно тебе, Ратмир. Думаешь, я не знаю, что вы хотите свободными быть? Или думаешь, я забыл наш разговор в степи, когда мы за Лёвой отправлялись? Ты тогда жизнью рисковал не меньше моего. И Воислав, когда стрелу словил, не жаловался. И Глав… Вы заслужили это. Давно заслужили.
Ратмир вдруг шагнул ко мне и, забыв про субординацию, сгреб меня в медвежьи объятия.
— Спасибо, Дмитрий… Спасибо, — прохрипел он мне в ухо. — Век помнить буду. За тебя… да я за тебя в пекло…
— Ну все, все, задушишь, — я похлопал его по спине, освобождаясь. — Ты же нас не погонишь? — отстраняясь спросил он.
— Дурак ты, Ратмир, — беззлобно усмехнулся я. — Куда я вас погоню? Вы же моя правая рука. И левая. И глаза на затылке. Нет, конечно. Жалование вам положу, как вольным дружинникам. Долю с трофеев получите наравне со всеми. Землю дам, когда время придет. А так… мало что для вас изменится. Я ведь… по сути, вас не неволил. Против совести идти не заставлял, не бил от слова совсем… Дома у вас на зависть многим, да и на столе соль с мясом не редко видел. Так что, думаю, грех вам жаловаться на меня.
— Всё верно говоришь, — произнёс Ратмир. — Просто… неожиданно это. Вольная…
Он помолчал, переваривая услышанное, глупо улыбаясь своим мыслям. Видимо, уже представлял, как скажет жене. Потом встрепенулся, вспомнив, с чего начался разговор.
— Так что с девками-то делать, Дмитрий? В амбар их к остальным пленным? В избы к крестьянам распределить, так как бы… — замялся он, и я понял почему. Женщины-то красивые, жены мужей приревнуют, и тогда быть беде.
Нет, селить их к крестьянам нельзя было. Разумеется, потом расспрошу их, узнаю откуда родом и, если родня осталась, отправлю при первой же возможности по домам. Ну а если нет, то пусть остаются. Незамужними им недолго тут придётся ходить.
Немного подумав, я покачал головой.
— Старая казарма сейчас пустует, вот туда их и определи. Пусть помоются, поедят нормально. Охрану поставь, но скажи, чтобы не обижали.
Вечером того же дня моя баня, срубленная из толстых сосновых брёвен, гудела, как растревоженный улей, в который вместо дыма пустили хмельной пар.
Жар стоял такой, что уши сворачивались в трубочку. Каменка шипела, плюясь кипятком, когда Григорий, крякнув, поддавал ковшом настоя на мяте и березовых почках. Дух стоял — хоть ложкой ешь. С запахом распаренных веников, мужского пота и свежего пива, бочонок которого мы распечатали в честь победы.
Здесь собрался только ближний круг. Григорий, развалившийся на полке, и Богдан, сидевший рядом с ним, посмеиваясь смотрели на Семена и Лёву. Как я успел понять, они подшучивали друг над другом, споря кто лучше — лучник или мечник. По мне, так глупость несусветная, но вспомнив сколько споров было в моё время между сноубордистами и лыжниками, туда не лез. Победителей в этом споре точно не будет.
И, конечно, тут находились трое моих холопов: Ратмир, Глав и Воислав.
Они сидели на нижней полке, чуть в стороне, соблюдая негласную субординацию. Хотя сегодня границы стирались. В бане, как известно, генеральских погон нет, а крестов на шее под веником не разглядишь.
— А ловко ты, Дмитрий Григорьевич, отряд того мурзы спеленал! — хохотнул Богдан, опрокидывая в себя кружку холодного пива. — Я думал, рубиться придётся насмерть, а мы их как кур передушили.
— Вот опять ты лукавишь! — воскликнул Семен. — Мы их перестреляли! Что опять же говорит, что лук всему голова!
— Которая от сабли отлично отлетает! — огрызнулся Богдан. И несмотря на резкость в тоне, он тут же спросил у Семёна. — Тебе пива подлить?
Он как раз сделал последний глоток, и по его лицу было видно, что обижаться он даже не думал. И махнув рукой, произнёс.
— Эх! Хорошо идёт! Давай, Богдан, лей не жалей!
— Ахах-ха-ха, — посмеялись мы все.
— Я-то, — продолжил Семён, — когда увидел, как берёза падает, чуть сам с косогора не скатился от смеха. Видели бы вы их рожи!
Воислав, сидевший осторожно, чтобы не тревожить перевязанное плечо, криво улыбнулся. Ему париться было нельзя — свежая рана не любит жара, может открыться кровотечение. Но я настоял, чтобы он пришёл. Просто посидеть в предбаннике, попить пива, послушать. Да и чего уж говорить, он ни капли не возражал.
— Ну что, друзья, — я поднялся. — Победа — это славно. Добыча — ещё лучше. Но есть у меня дело, которое откладывать больше нельзя.
Разговоры стихли. Григорий приоткрыл один глаз, внимательно глядя на меня.
Я подошёл к кадушке, где запаривались свежие дубовые веники. Выбрал самый пушистый, тяжёлый, с широким листом. Встряхнул его, обдавая всех брызгами.
— Ратмир, Глав, Воислав, — позвал я холопов, которые ждали только этого момента.
В бане повисла тишина, нарушаемая только шипением камней.
Они поднялись, и я слегка приложил их вениками по спине.
— Это был последний раз, когда кто-то смел вас ударить по спине, и вы ответа не могли за себя дать, — разумеется, я утрировал, но вроде меня все поняли.
После чего достал три скрученные грамоты из плотной бумаги.
— Здесь вольные: вам, женам и детям. С этого дня вы никому ничего не должны, кроме Бога и совести. Долги ваши прощены, кабала порвана.
Я повернулся к Семёну.
— Семён, принимай пополнение. Ратмир отныне твой заместитель. Будет тебе правой рукой. Добро?
Семён широко ухмыльнулся и протянул Ратмиру руку:
— Добро! А то я зашиваюсь с этими новиками. Ну, брат Ратмир, с волей тебя!
Ратмир пожал руку, всё ещё оглушённый, и отошёл в сторону, прижимая свиток к груди, словно величайшее сокровище мира.
— Глав! — задумчиво произнёс я. — Ты, Глав, человек хитрый. Скользкий, как налим. Но мне такой и нужен. Не спину гнуть, а умом работать. Ты теперь вольный. Но, — я поднял палец, глядя ему в глаза, — от меня ты так просто не уйдёшь. Ты назначаешься моим личным порученцем. И заместителем по делам… тайным.
Глав, вытирая лицо, прищурился.
— Это по каким таким тайным, Дмитрий Григорьевич?
— А по таким. Слушать, где говорят. Смотреть, где прячут. Знать то, что другие скрывают. Шпионить ты будешь за соседями нашими. Я тебе потом всё объясню, и по трезвой голове подумаем, как всё обставить.
Он кивнул, и я повернулся к Воиславу, коему протянул третий свиток.
— Бери. Свободен.
Воислав перехватил грамоту здоровой рукой, поднёс к губам, поцеловал печать.
— Спасибо… я уж думал, так холопом и помру.
— Живи долго, — усмехнулся я. — Богдан!
— А? — отозвался здоровяк, уже изрядно захмелевший.
— Воислав к тебе в десяток идёт. Твоим заместителем.
— Вот умеешь ты радовать, Дмитрий Григорьевич! — гаркнул Богдан, хлопая Воислава по спине так, что тот поморщился. — Видел я его в деле, и стрелу эту как получил тоже видел. Но даже с ней саблю не выпустил из рук, и татарина, на него бегущего, зарубил.
