— Тьфу ты, Дмитрий… Чего крадёшься, как тать? Напугал.
Он выпрямился.
— Скажи мне, отец, — я смотрел ему прямо в глаза, голос мой был ровным, но, видимо, что-то в нём заставило Григория насторожиться. — А тебе что, жизнь сына совсем не важна? Или ты решил, что я заговорённый и сталь меня не берет?
Григорий поперхнулся воздухом.
— Ты головой ударился, сын? Или сон дурной приснился? — он нахмурился, в голосе зазвенел металл. — Что за вопросы такие? Ты знаешь, что за тебя я глотку любому перегрызу.
— Знаю, — кивнул я. — Тогда почему я проснулся с ощущением, что меня могли прирезать, как свинью, и никто бы даже не чихнул?
— О чём ты? — Григорий шагнул ко мне. — У твоей и моей палатки всю ночь дежурил воин. Я лично Прошку поставил, он парень крепкий.
— Крепкий, говоришь? — я криво усмехнулся. — Пойдём. Кое-что покажу.
Григорий, всё ещё хмурясь и, кажется, начиная закипать от непонимания, двинулся за мной. Мы подошли к моему шатру. Прошка всё так же сладко спал, пуская слюну на воротник кафтана. Григорий уже занёс ногу для пинка, но я жестом остановил его.
— Не то, — сказал я. — Смотри внутрь.
Я аккуратно откинул полог палатки.
Света стало больше, и теперь картина была видна во всех деталях. Инес раскинулась на шкурах. Одеяло сползло, обнажив точёное плечо и край рубахи, которая задралась выше дозволенного, открывая стройную ногу.
Григорий застыл. Его глаза округлились, он перевёл взгляд с девушки на меня, потом на спящего стражника, и снова на девушку.
— Эмм… — только и смог выдавить он. Весь его боевой опыт, все годы службы не подготовили его к такому повороту. — Это… из гарема Барая?
— Она самая, — подтвердил я, опуская полог. — Я проснулся с ней, и даже не слышал, как она пришла.
Я повернулся к отцу и увидел, как его лицо наливается кровью.
— Но согласись, отец, — продолжил я, — если ко мне под бок смогла пробраться девка, пусть и красивая, то мог пробраться и пленный татарин с заточкой. И любой другой, кто желает мне зла. Или ты думаешь враги будут стучаться и спрашивать дозволения?
Григорий молчал. Его желваки ходили ходуном. Он чувствовал вину, ведь это он назначал караулы. Это его человек сейчас дрых, поставив под угрозу мою и его жизнь.
— Я разберусь, сын, — глухо прорычал он.
— Разберись, — сказал я. — Только не убей, нам каждый меч нужен.
Григорий уже не слушал. Он развернулся на каблуках и широким шагом направился к кострам, где спали десятники.
— Семён! Богдан! Подъём, пёсьи дети! — его рык разорвал утреннюю тишину, заставив вздрогнуть весь лагерь.
Через пять минут лагерь гудел. Сонных дружинников выгнали из тепла, построили полукругом. В центре, стоя на коленях, трясся Прошка. Сон с него слетел мгновенно, как только тяжёлый сапог Григория прилетел ему в рёбра.
Григорий не стал тратить время на долгие речи. Он просто сорвал с парня кафтан, оставив его в одной рубахе, и взял у подошедшего Богдана кнут.
— Спать на посту⁈ — замахиваясь рявкнул отец.
Свист… удар…
Прошка взвыл, выгибаясь дугой. Кнут рассёк рубаху на спине, оставив багровый след.
— Я тебя научу родину любить! Я тебя научу глаза таращить!
Свист… удар…
— Нас всех… Всех могли под нож пустить, только потому что ты уснул!
Свист… удар…
— За что его? — раздался у меня за спиной голос с сильным акцентом.
Я обернулся. Из моей палатки, кутаясь в мой же плащ, выглядывала Инес. Вид у неё был заспанный, но довольный, словно у кошки, укравшей сметану. В её глазах я не увидел ни капли раскаяния или страха, только любопытство.
Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с невольным восхищением её наглостью.
— Из-за тебя, — ответил я, наблюдая, как Григорий методично, с оттяжкой, продолжает воспитательный процесс.
Инес удивлённо приподняла бровь.
— Это как? — невинно хлопая ресницами спросила она. — Я же ничего плохого не сделала.
Я шагнул к ней, нависая сверху.
— Ты же пробралась ко мне, когда он спал? — спросил я.
Она кивнула, даже не подумав отпираться.
— Ну да. Тихонько так. Он так сладко храпел, что грех было будить.
— Вот за этот «сладкий храп» он сейчас шкуру и теряет, — отрезал я. — Ладно, объяснишь, что ты у меня делала? Или в Кастилии такое поведение норма для благородных донн… Самим прыгать в постель к мужчинам?
Инес фыркнула.
— Нет, конечно, сеньор Дмитрий. В Кастилии за такое меня бы отправили в монастырь, а вас вызвали бы на дуэль мои братья. — Она лукаво улыбнулась, и в уголках её глаз появились бесята. — Просто… в телеге было спать ужасно неудобно. Жёстко, холодно, Нува ворочается, воины рядом храпят. А у тебя шатёр, шкуры тёплые… Вот я и пришла к тебе.
Она сделала шаг вперёд, почти касаясь меня грудью, и понизила голос до интимного шёпота:
— Или тебе не понравилось, когда ты проснулся? Я чувствовала твою руку, сеньор. Ты сжимал меня так… собственнически.
Её наглость переходила все границы. Она играла со мной, и чёрт возьми, это работало.
Но я не мог позволить ей думать, что она может крутить мной, как хочет.
— Мне не нравится эта наглость и попрание моего авторитета, — холодно произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Ты пленница, Инес. Пусть и привилегированная, но пленница. Ещё одна такая выходка, и ты поедешь связанной вместе с остальными татарами.
Улыбка сползла с её лица, сменившись обиженной гримасой. Но в глазах я увидел уважение.
— Иди к себе, — указывая на телеги приказным тоном сказал я. — И чтобы я тебя возле своей палатки не видел.
Она гордо вскинула подбородок, скинула мой плащ мне на руки и, оставшись в своей тонкой одежде, продефилировала к обозу с таким достоинством, словно шла по королевскому дворцу, а не по грязному лагерю.
Я проводил её взглядом, покачал головой и развернулся в сторону экзекуции.
Григорий разошёлся не на шутку. Спина Прошки уже превратилась в кровавое месиво, парень перестал кричать и только глухо стонал, вжимаясь лицом в землю.
— Хватит! — подходя ближе крикнул я.
Григорий замер с поднятой рукой.
— Мало ему, собаке! — рявкнул отец. — Пусть запомнит!
— Запомнил уже, — я перехватил руку отца, опуская кнут. — Нам ещё до дома пилить и пилить. Если ты его сейчас искалечишь, кто будет саблей махать, если татары нагонят? Или ты его на своём горбу понесёшь? — посмотрев на спину Прошки я понял, что поздно спохватился. И вряд ли дружинник сможет твёрдо держать саблю в руках следующие дни. — Матвей, Федор! — позвал я учеников. — Займитесь им. Промойте раны и намажьте медом или мазями на его основе.
Утро после воспитательной порки выдалось хмурым, под стать настроению побитого Прошки. Но задерживаться мы не могли. Каждый час промедления грозил тем, что кто-то из соседей Барая, проезжая мимо, заметит неладное в пустой крепости или наткнётся на следы нашего погрома.
Мы шли тяжёлым, грузным маршем. К полудню мы сделали короткий привал, чтобы напоить лошадей. Я жевал сухарь, когда ко мне подошёл Семён.
— Дмитрий, — тихо сказал он, кивнув на связанного Барая, которого везли на отдельной телеге, как особо ценный груз. — Мурза этот… зыркает волком. И бормочет что-то. Грозится, что родня нас из-под земли достанет.
Я вытер крошки с губ.
— Вот и славно. Значит, пора поговорить по душам. Вечером, как встанем лагерем, тащи его ко мне.
До вечера мы шли в напряжённом молчании. Лес давил. Но, к счастью, погони не было. Видимо, татары и впрямь были слишком заняты войной на юге или просто не ожидали такой наглости.
Лагерь разбили уже в сумерках, выбрав небольшую поляну, окружённую буреломом. Костры развели в ямах, чтобы не светить.
Как только стемнело, я сел на бревно у огня и кивнул Семёну.
— Веди.
Барая приволокли два дюжих дружинника. Бросили на землю передо мной. Мурза выглядел потрёпанным: дорогой халат в грязи, лицо в ссадинах, но взгляд… Взгляд оставался надменным.
