Лагерь разбивали споро. Сказывалась муштра последних месяцев. Телеги составили в круг — старый, проверенный веками способ обороны. Коней распрягли и отвели к ручью.

Но главной проблемой были люди.

Освобождённые русские — мужики, бабы, даже пара подростков — жались к нашим кострам, всё ещё не веря в своё спасение. Пленные татары сидели отдельной кучей, связанные одной длинной верёвкой, под присмотром арбалетчиков.

И всех — и своих, и чужих, — надо было кормить.

Григорий, как опытный служака, взял на себя организацию караулов.

— Семён! — его голос разносился над поляной. — Твои люди на ту опушку. Глаз не смыкать. Богдан, проследи, чтобы пленных напоили, но не развязывали.

Я же направился к костру, где Ратмир уже колдовал над огромным котлом. Запахло кашей с салом — запах, который сейчас казался мне лучше любых французских духов.

Рядом с огнём, привалившись спиной к колесу телеги, сидел Воислав.

— Ну, как ты, герой? — присаживаясь рядом на корточки спросил я.

— Жить буду, Дмитрий Григорьевич, — поморщился он. — Плечо дёргает, зараза, но терпимо.

— Дай гляну.

Я аккуратно отогнул край повязки. Ткань была чистой, без бурых пятен свежей крови. Под ней виднелись аккуратные, ровные стежки. Края раны были сведены так идеально, что я даже позавидовал.

— Кто шил? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Матвей, — ответил Воислав. — Фёдор инструменты подавал и рану промывал какой-то жгучей дрянью, а Матвей иглой орудовал.

Я довольно улыбнулся.

— Молодцы, — громко сказал я, зная, что парни крутятся неподалёку и греют уши. — Отличная работа. Если так пойдёт, скоро я смогу на печи лежать, а вы будете людей штопать.

Матвей, помешивавший варево в соседнем котле, зарделся, как красна девица, но промолчал.

Григорий, закончив с караулами, тяжело опустился рядом со мной.

— Тихо всё, — сказал он. — Дозоры расставил. Если кто сунется, услышим.

Подошёл Богдан. Десятник выглядел задумчивым. Он пожевал травинку, глядя на огонь, потом перевёл взгляд на меня.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он издалека. — А что с мурзой делать будем?

Я взял миску, которую протянул мне Ратмир, зачерпнул горячей каши.

— А что с ним делать? — переспросил я, дуя на ложку. — Допросим. Узнаем, где он ещё тайники держит, кто у него в союзниках, какие планы у хана. А потом казним.

Богдан почесал бороду.

— Казним… Оно, конечно, дело понятное. Крови на нём много. Но…

— Что «но»? — я внимательно посмотрел на него.

— А не лучше ли будет выкуп за него взять? — спросил Богдан. — Видно же, что Барай этот богатый. Родня у него наверняка есть, и не бедная. За такого человека можно столько серебра выторговать, что нам на год вперёд хватит. А мёртвый он что?

Григорий хмыкнул, но промолчал, ожидая моего ответа

Я отложил ложку. Аппетит не пропал, но разговор требовал серьёзности.

— Выкуп, говоришь? — произнёс я. — Деньги, это хорошо, Богдан. Деньги нам нужны. Но посмотри туда.

Я указал ложкой в сторону группы освобождённых русских.

— Видишь их? — спросил я. — Вон того мужика, которому Барай сухожилия резать приказывал? Или ту женщину, которую его нукеры насиловали по кругу?

Богдан нахмурился, бросив быстрый взгляд в темноту.

— Вижу. И что? Война есть война.

— А то, — жёстко сказал я. — Представь, что я сейчас подойду к ним и скажу: «Знаете, православные, ваш мучитель, тот упырь, что детей ваших убивал и жён портил, он жить будет. Мы его отпустим. Денег возьмём и отпустим».

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— А ещё я им скажу: «Вполне возможно, через год, а то и раньше, этот самый Барай, оклемавшись и собрав новый отряд, снова нападёт на вашу деревню. Снова сожжёт ваши дома. И снова уведёт вас в полон». Как думаешь, Богдан, что они мне скажут? И что они подумают о нас? Обо мне?

Богдан молчал, глядя в костёр.

— Мы не просто разбойники, Богдан, — продолжил я твёрже. — Мы пришли сюда не только за добычей. Мы пришли показать, что у русских руки длинные. Что за каждую слезу, за каждую каплю крови спрос будет. Если мы продадим Барая за серебро, мы продадим свою совесть. И страх.

— Страх? — переспросил Григорий.

— Да. Страх, — кивнул я. — Когда татары узнают, что мы не торгуемся с палачами, что мы их вешаем, невзирая на чины и богатство… они начнут бояться по-настоящему. А страх врага стоит дороже любого выкупа.

Богдан вздохнул, выплюнул травинку.

— Твоя правда, Дмитрий Григорьевич, — задумчивым тоном сказал он. — Есть среди татар воины достойные, с кем и договориться не грех. Но этот… аки пёс бешенный.

— Вот именно, — я снова взялся за кашу. — С бешеными псами не договариваются. Их пристреливают.

Мы помолчали.

— Так когда допрашивать будем? — спросил Григорий. — Сейчас? Или до утра потерпит?

Я посмотрел на связанного Барая, который лежал чуть поодаль, с кляпом во рту, и злобно зыркал на нас из темноты.

— Пусть помаринуется до утра, — решил я, чувствуя, как глаза слипаются. — Он никуда не денется, а нам силы нужны. Завтра тяжёлый день будет.

Я доел похлёбку, вытер губы рукавом и ушёл в поставленную Ратмиром и Главом палатку.

— Ратмир, разбудишь меня на рассвете, — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Спи, господин, — донёсся до меня тихий голос холопа.

Сон был глубоким. Ни тревог, ни лязга оружия, ни стонов раненых — только обволакивающая темнота и тепло. Слишком много тепла… для походной палатки, проскочила у меня мысль.

Я пошевелился, пытаясь перевернуться на другой бок, и моя рука, вместо того чтобы уткнуться в жёсткий войлок или холодный спальник, накрыла что-то мягкое и упругое.

Мозг, ещё толком не проснувшийся, выдал странную ассоциацию из прошлой жизни: «Опять кошка на грудь забралась». Я машинально сжал пальцы, вот только кошка оказалась подозрительно большой и… формы у неё были совсем…

И я распахнул глаза.

В предрассветных сумерках, едва просачивающихся сквозь плотную ткань шатра, я разглядел силуэт. Ко мне спиной, доверчиво прижавшись всем телом, спала девушка. Моя рука по-хозяйски покоилась на её груди, скрытой тонкой тканью рубахи.

— «Инес», — сообразил я. Испанка дышала ровно, во сне её плечи едва заметно вздрагивали.

Первой реакцией, каюсь, была чисто мужская. Приятная тяжесть внизу живота и мысль: «Вот же наглое, но какое красивое создание». Но уже через секунду в голове появилась другая мысль.

Я командир отряда в глубоком тылу врага. Мы везём обоз с награбленным, за нами может идти погоня. Я сплю в отдельной палатке.

— «Как, чёрт возьми, она сюда попала⁈»

Если ко мне в постель смогла незаметно скользнуть девка, то точно так же сюда мог зайти нукер с кинжалом. И я бы сейчас не женскую грудь щупал, а пытался удержать собственные кишки, вываливающиеся из распоротого живота.

Я медленно, стараясь не разбудить Инес, убрал руку. Она что-то промурлыкала во сне и поплотнее закуталась в шкуру, которой я был укрыт.

Я аккуратно поднялся, натянул сапоги, накинул на плечи кафтан. Взял пояс с саблей, привычка, ставшая второй натурой.

Выйдя из палатки я вдохнул холодный, сырой воздух. Лагерь ещё спал, только у костров, где догорали угли, клевали носом дежурные.

Я огляделся. У входа в мой шатёр, привалившись спиной к тележному колесу и опустив голову на грудь, мирно храпел дружинник, а копьё валялось рядом в траве.

Я узнал его. Прошка, молодой парень из-под города Владимир.

Честно, ярость вспыхнула мгновенно, но… я задавил её. Сейчас было не время для криков. Я перешагнул через ноги горе-вояки и направился к коновязи, где заметил знакомую широкую фигуру.

Григорий не спал. Он всегда вставал раньше всех, проверяя лошадей и сбрую. Он как раз осматривал копыто своего жеребца, когда я подошёл к нему со спины.

— Отец, — тихо окликнул я его.

Григорий резко обернулся, рука метнулась к ножу. Увидев меня, он выдохнул и убрал ладонь с рукояти.