Когда последние звуки замолкли, а в коридорах остались лишь дежурные факелы, я отправилась в свои покои. Усталость была приятной, согревающей изнутри, как глинтвейн после долгой прогулки на морозе. Я уже собиралась позвонить Фриде, чтобы та помогла мне раздеться, когда в дверь тихо постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Ксил. Он скинул камзол, оставшись в простой тёмной рубашке, и казался таким же реальным и неотъемлемым от этого пространства, как кресло у камина.

— Не помешаю? — спросил он с улыбкой.

— Конечно нет. Садись. Чаю?

Он кивнул и опустился в кресло напротив, а я, скинув туфли, устроилась в своём, поджав под себя ноги. Фрида через несколько минут принесла поднос с чайником и двумя чашками, бросила на нас беглый, всё ещё слегка ошеломлённый взгляд и ретировалась.

Мы молча пили чай, пока я пересказывала ему самые яркие и нелепые моменты дня — упитанного графа, чуть не опрокинувшего стол с закусками в порыве гастрономического восторга; даму, которая всю церемонию пыталась поймать взгляд Ксила, явно строя планы о «магическом покровителе» для своей дочери.

— Ну что, — начала я, — первый публичный день в новой роли. Как тебе?

Он слегка улыбнулся уголком губ, его перламутровые глаза отражали огонь.

— Шумно. Но я скучал по этому. А ты молодец, выжала из этого дня максимум. Особенно удачным был ход с приглашением Вальдрана.

Я отметила, как его голос слегка изменился, когда он произнёс «Вальдрана». И я почувствовала лёгкий укол по нашей связи. Я прикрыла улыбку краем чашки.

— Да, Роланд оказался… интересным собеседником, — намеренно произнесла я его имя, наблюдая за Ксилом. Я чувствовала его реакцию — не ревность в человеческом смысле, а нечто более глубокое, демоническое: резкое, протестующее обострение внимания, почти физическое неприятие того, что моё внимание было приковано к другому мужчине, пусть и чисто политически. Это было странно и забавно.

Я почувствовала, как углы моих губ сами собой поползли вверх.

— Что? — спросил он, подняв на меня взгляд.

— Ничего, — ответила я с лёгким, лукавым прищуром. — Просто… интересная реакция на имя соседского монарха.

Он отпил чай, поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. На его лице появилась ироничная, почти хищная улыбка.

— Ты чувствуешь нашу связь лучше, чем я предполагал. И да, — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, цепким. — Демоны, Моргана, по своей природе — собственники. Особенно в отношении того, что они считают своим. И особенно после того, как отдали кому-то своё Истинное Имя.

Его слова, сказанные с такой откровенно прямотой, заставили меня слегка смутиться и одновременно разгореться изнутри. Чтобы скрыть это, я встала и подошла к камину, где огонь начал угасать, оставляя лишь горстку тлеющих углей.

— Надо подбросить дров, — пробормотала я себе под нос, наклоняясь к корзине, и одновременно пытаясь разобраться в той мешанине чувств, что приходило мне по нашей связи.

Да, там было это обострённое чувство собственничества. Но под ним, немного глубже, плескалось нечто иное. Внимание, в котором я была центром. Восхищение моей силой духа. Желание быть рядом, быть нужным. Защитнический инстинкт, смешанный с нежностью. И это… это было очень знакомо. Потому что те же самые чувства, словно в зеркальном отражении, жили во мне по отношению к нему.

Я замерла с поленьями в руках, осознание ударило, как молния. Затем медленно, стараясь казаться небрежной, положила дрова в огонь, поправила их каминными щипцами и обернулась к нему.

Он сидел, наблюдая за мной, и выражение его лица было непроницаемым, но по связи ко мне лилась та самая волна эмоций — сложная, тёплая, ждущая.

Я чувствовала его. А он чувствовал меня. И то, что он чувствовал ко мне, было почти один в один тем, что я чувствовала к нему. Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно освобождающей.

Я подошла к его креслу. Он смотрел снизу вверх, его странные глаза блестели в полумраке. Мне вдруг стало до странного весело.

— Знаешь, это напоминает мне одну историю из моего мира, — начала я с наигранной серьёзностью, наклоняясь к нему. — Про человека, которого укусил паук, и он после этого умел лазать по стенам. И у него была девушка. И он целовал её вот так…

И прежде, чем он успел что-то понять или сказать, я быстро, почти по-детски, чмокнула его в губы сверху вниз, отдав дань тому самому знаменитому «перевёрнутому поцелую» из фильма. Я уже начала отстраняться со смехом, чтобы объяснить шутку:

— Потому что он…

Но я не успела договорить.

Его руки — быстрые, как движение змеи, — схватили меня. Он не просто притянул меня — он одним резким, сильным движением поднял и усадил к себе на колени, развернув лицом к себе. Всё произошло за мгновение.

— Ты сводишь меня с ума, — прошипел он.

И затем его губы нашли мои. Это был поцелуй, полный голода, который дремал где-то в глубине нас обоих и теперь вырвался наружу. Губы его были твёрдыми, требовательными, он не просил — он брал, но и отдавал с той же яростью. Он откинул мою голову назад, его язык скользнул в мои губы, и я ответила ему с таким же стремительным напором.

Связь между нами, до этого тихая и фоново-тёплая, взорвалась. Я чувствовала его желание — острое, животное, почти пугающее своей интенсивностью — и оно мгновенно нашло отклик во мне, разливаясь по жилам жидким огнём. Он чувствовал мою ответную жажду, мое головокружение от близости, и это, казалось, лишь подстегнуло его, сделало поцелуй ещё более глубоким, ещё более всепоглощающим.

Его ощущение меня — моей силы, моего ума, моего тела на его коленях — обрушилось на меня, усиленное и обострённое. Моё собственное чувство к нему — к его красоте, его интеллекту, его преданности, его притягательной «инаковости» — вернулось ко мне, пропущенное через призму его восприятия, и стало в сто раз острее. Это был порочный круг, петля обратной связи, где каждое прикосновение, каждый вздох, каждый проблеск эмоции у одного тут же подхватывался, усиливал и возвращался другому.

Мы дышали в одно дыхание, наши тела прижимались друг к другу в тесном кресле, и между нами не было места ни для шуток, ни для страха, ни для прошлого. Была только эта жгучая, первозданная реальность — его губы, его руки, держащие меня так крепко, будто он боялся, что я испарюсь, и огненная петля нашей связи, затягивающаяся всё туже, сливающая два потока голода в один неостановимый водоворот.

Поцелуй стал глубже, жарче. Воздух вокруг, казалось, зарядился статикой. Я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань его рубашки, напряжение каждой его мышцы. Он прижимал меня к себе так сильно, что дышать стало трудно, но это было сладкое, головокружительное удушье. Я слышала собственное сердцебиение, слившееся в один гулкий ритм с его — или это билось в висках у нас обоих?

Мы разомкнули губы лишь для того, чтобы судорожно вдохнуть воздух, и наши взгляды встретились. Его лоб прижался к моему, перламутровые глаза, теперь тёмные и расширенные, смотрели прямо в мою душу, отражая в себе пламя камина и моё собственное, потерянное отражение. Мои руки были в его волосах, и я почувствовала, как ему нравится это простое прикосновение, как он хочет его продлить.

Он не отпустил меня. Его лоб прижался к моему, дыхание было горячим и неровным.

— Видишь? — прошептал он хрипло, и его голос звучал как признание и обвинение одновременно.

Я не могла ничего сказать. Я только кивнула, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, а всё внутри дрожит от этого внезапного, всепоглощающего жара.

Ксил медленно, будто давая мне время отстраниться, провёл ладонью по моей спине от шеи до талии. Движение было властным и в то же время исследующим. От этого прикосновения во мне что-то сжалось и распахнулось одновременно.

Я ответила ему, запустив пальцы под ворот его рубашки, ощущая гладкость его кожи, напряжение мышц. Ткань поддалась с лёгким треском. Его губы снова нашли мои, но теперь поцелуй был не только голодным, но и невыразимо нежным, полным какого-то нового, захватывающего дух узнавания. Мы принадлежали друг другу до самого основания наших душ, и сейчас мы изучали, как эта принадлежность ощущается кожей.