Подоспевшие на прозвучавший рог мужчины нашли в траве мертвого Сермяжа, с разорванным горлом, жестоко растерзанного пса и израненного Любима, сжимающего в руке окровавленный нож. Было ясно, что кого-то из нападавших он сумел достать - но мертвого хищника рядом не оказалось.

Напуганное стадо пришлось собирать до темноты, почти половина коров была перерезана, без всякой жалости. Еле живого сына принесли домой, на руках. В горячке, он лепетал что-то про рыжую собаку, ставшую человеком, порывался бежать к покинутому стаду. Осматривавшие мертвые тела охотники качали головами: решили, было, что в здешние леса вернулись давно исчезнувшие волки. Но следы зубов на растерзанных коровьих тушах говорили иное: на стадо напали одичавшие собаки.

На всякий случай, прочесали соседний лес, обыскали все, до последнего взгорка и оврага. Но следов - волчьих, или собачьих - так и не сумели найти. Пущенные по следу псы трусливо поджимали хвосты и льнули к хозяевам. Страшный случай только придал силу тревожным разговорам - дескать, здешние места попали в немилость лесным духам.

Припомнили и старинные местные легенды - если из леса исчезают волки-хранители, в него приходит беда. Не зря же, минувшей зимой, неведомые хищники забрались в хлев к бобылю, живущему на отшибе деревни, прирезали коров и собак. А потом и самого хозяина обглодали, точно куренка - только кости голые остались. Подумали деревенские сперва на медведя, либо рысь. А вот теперь и посреди бела дня беда пришла; летом, когда зверью в лесах сыто, да раздольно.

Страх поселился под крышами домов, цепким вьюном разросся по деревне; матери больше не отпускали детей в лес одних. Местные волхвы окуривали дома, коровники и хлева благовонным дымом, нараспев читали молитвы пресветлым богам, заклинали стрелы и топоры против неведомой нечисти. Но над зажиточной, дружной Хорошейкой уже сгущались тучи. Любим умер ближе к утру. Он стал одним из первых, кому было не суждено пережить грядущие страшные годы, ожидавшие местный народ...

Гулко плеснул по воде скользкий хвост. Чуж подобрался - прыжок - и крупная чешуйчатая рыбина забилась в острых клыках. Выбрасывать ее на берег он не стал; такая добыча запросто обратно до воды доскачет, прощай обед! Пришлось выбираться на скользкий каменистый берег, таща улов за толстую спинку. Только отойдя на десяток шагов, подальше от воды, волк бросил рыбину на траву и тщательно, с наслаждением, отряхнул густую шубу. Рыбина подпрыгивала, широко открывала рот, шлепала мощным хвостом. Можно было подождать, пока не стихнет сама, но голодное, с вечера, брюхо напомнило о себе жалобным ворчанием. Чуж поднял лапу и одним коротким ударом оборвал рыбью пляску.

Добыча была жирная, нежная - а к отталкивающему острому запаху он давно привык. Зверья в этом краю водилось немного; больше сил потратишь, добывая одного, на всю рощу, зайца. И тот окажется на зубок. Зато рыба в здешних водоемах кишмя кишела; ловить - не переловить. На берегу, под камнями, можно было отыскивать крупных черных раков. Если такого перевернуть лапой, остерегаясь цепких клешней, останется только пробить панцирь - на брюхе он совсем тонкий - и без помех выгрызть сочную мякоть

. Еще на воду частенько опускались стайки птиц, похожие на короткошеих толстых уток. Только размером мельче. И куда глупее - завидев возле воды волка, вместо того, чтобы подняться в воздух, они принимались заполошно метаться, вздымая тучи брызг. И кричали во все горло, только усиливая общий переполох. Отловить двух-трех из них, за это время, ничего не стоило. Правда, мясо Бестолковки - как Чуж мысленно обозначил дурную птицу - было жестким и отдавало все тем же рыбным душком.

И все же, лучше противно пахнущая еда, чем вообще никакой. Это любой волк усваивает с молоком матери - даже такой неправильный, как сам Чуж. Около трех зим назад, лишившийся стаи, голодный и израненный, он из последних сил тащился на трех лапах, спасаясь от злобно рявкающей сзади своры. Старшие волки племени увели за собой большую часть погони, давая время уйти волчицам и юным недопескам. Но враги, предвидя такой ход, обошли лес по кругу, забирая стаю в беспощадное кольцо. Чуж сам не знал, как ему удалось спастись - обуреваемый страхом, он кинулся в сторону Мертвого Глаза. Так его стая прозвала большое черное болото, куда даже люди не смели сунуться со своими псами и длинными железными клыками, растущими из рук.

Непроходимая топь тянулась вдаль, сплошь заросшая колючим серым кустарником и густым осотом. Где она заканчивалась, не знала ни одна волчья душа. Черная трясина казалась живой - на поверхности, то и дело, вспухали крупные пузыри. И тут же лопались, распространяя гадкий запах гнили. Ночами со стороны Мертвого Глаза часто доносились голоса людей, волчий вой, клекот неизвестных птиц, могучий лосиный крик. Старшие волки говорили - болото зовет своих жертв на десятке наречий, и всегда кто-то откликается на этот зов.

В другой день Чуж обошел бы зловещую топь далеко, стороной. Но обуреваемый ужасом, болью и горем, он бежал, не разбирая дороги. И не сразу понял, когда усыпанная слежавшейся хвоей твердая земля начала проминаться под сбитыми в кровь лапами. Пахнуло гнилью, сырыми листьями и еще чем-то пугающе-непривычным носу, зловещим. Опомнился Чуж лишь после того, как рычание и захлебывающийся жадный лай бегущей своры позади сменились плачущими стонами. Он обернулся - дороги, по которой бежал, потеряв от страха голову, будто и не бывало.

В густой черной вязи виднелись головы трех собак, по глупости рванувшие за ним в смертельную топь. Они жалобно подвывали, скулили, зовя на подмогу хозяев, но безжалостное болото поглощало их плач. Как скоро собиралось поглотить и самих незваных гостей. Чуж и по сей день не знал, почему кровожадная топь не тронула израненного волчонка-полукровку, позволив ему пройти дальше. Когда собачьи головы исчезли в черной глубине, а поверхность перестала пузыриться, Чуж повернулся и медленно, прихрамывая, поплелся вперед, по едва различимой полоске тропы. Местами она исчезала - приходилось искать глазами выступающие кочки и перепрыгивать с одной, на другую. Иные тонули, почти сразу - но только после того, как он оставлял их позади.

Полуживой, измученный, он не помнил, когда липкая вязь под лапами закончилась и впереди открылся незнакомый лес. Последним усилием волк оттолкнулся и прыгнул, упав на сухую траву. Отдышавшись и переждав, пока утихнет боль в потревоженных ранах, он с трудом поднялся. Кочки, с которой он перескочил на твердую землю, не было. Как и тропы - только блестящая черная вода, уходящая вглубь серых кустов. Минуло три зимы - но Чуж не забывал. Время от времени он приходил к болоту и оставлял на самом краю топи то крупную щуку, то зайца. И откуда-то, внутренним чутьем, ощущал - сохранившая ему жизнь гибельная топь тоже помнит хромого, одинокого волчонка...

- Ой, не ходь ты замуж, дева, милая - Ой, как ждет судьбинушка постылая...

Звонкие девчоночьи голоса переплетались между собой, рождая рвущую сердце плачельную песнь. Громче всех было слыхать черноокую красавицу Рябинку - никто из подруженек не мог ее перепеть на посиделках. А тем вечером и повод был особый. Выходила вскорости замуж одна из девчонок. Потому-то, и песни звучали горестные, рвущие душу: так полагалось провожать беспечную девичью жизнь, под отчим кровом.

- А коли муже буде твой сердитенький - Да буде ходить ты в слезах, да битенька...

На самом деле, жених был славный, видный - не последний парень на всю Хорошейку. И статный, и пригожий - да и нравом отличался добродушным. Справный охотник - он частенько баловал деревенскую малышню орехами, добытыми из беличьик кладовых, мастерил игрушки из деревянных чурочек и рыбьих пузырей. Детишки липли к нему, как к меду, не слезали с рук. Самые маленькие, завидев его, бежали навстречу, тянули ручонки: - Кося, катай! Катай!