- Да какой из меня волхв, - негромко промолвил Водан, не поднимая глаз. - Волхвы среди людей не живут, у родимых очагов и на кораблях им места нет... - Значит, не волхв! Соврал, стало быть! - тут же заключил безжалостный тугор. - А народ-то, уж обрадовался, сразу и кров для нас нашелся, и еда дармовая!

Притащат тебе дитятко болезное, или корову хворую - лечи, коль ты волхв! А не то, раскусят, что набрехал, да выкинут за порог. И хорошо, если шкуру допрежь не снимут! Нашел, дурнина, кем назваться - чего ж, сразу, не князем каким, заморским? Аль вовсе, божеством лесным? Кошка-то, к тебе прямо в руки пошла, даром, что тварь дикая!

Рысь повернула ушастую голову, взглянула умными, золотисто-зелеными глазами на спасителя, будто бы понимала, о чем речь. Потом широко зевнула, показав внушительные клыки. И снова свернулась тугим клубком. Водан усмехнулся: - Корову я им, может, и вылечу - вот насчет человека не уверен, тут знания иные нужны...

- Так, стало быть, колдун? Или травовед? - Сагир тронул пальцами заживший рубец на голове. И первый раз подумал, что настолько большие раны быстро не заживают. А тут - даже бугорка почти не осталось. Беловолосый понял немой вопрос. Кивнул:

- Да, с тобой ладно получилось, даром, что не кошка! Вот с девчонкой повозиться пришлось, воды наглоталась, грудь застудила. Да и вы ее неслабо потрепали, крови много вытекло! - Охота была возиться, - буркнул Сагир угрюмо. - Добил бы, да в воду обратно кинул. И меня следом... Что говорить, при взгляде на истерзанную найденку, ее испятнанные черными синяками тоненькие запястья, у Водана руки зачесались сначала до таких же синяков отлупить найденного тугора. А потом и вовсе утопить. Сдержался, хвала пресветлым богам!

- Надо было, - отмолвил он, спокойно. - Да не так меня учили. Отнимать жизнь - трудно; удержать ее в теле - труднее, во сто крат. Но за каждый труд положена своя цена... Когда-то, осиротевший беловолосый мальчишка сидел возде жарко пылающего очага, грея озябшие красные руки. В котелке, подвешенном над огнем, бурлил темный густой отвар, источая пряные запахи меда и трав.

Высохший, как щепка, старик с выдубленной ветрами темной кожей и белой от седины бородой, ощупывал лежащее на коленях неподвижное тельце. Ласково гладил его узловатыми пальцами, что-то негромко напевая себе под нос. Слова песни были стары, как мир. Даже лес вокруг хижины уже не помнил таких песен - а тысячелетние деревья, некогда стоявшие здесь, давно обратились в труху.

Мальчишка молча наблюдал за старым волхвом, баюкающим на коленях мертвого лисенка, и думал, что все напрасно. Он нашел их сегодня, бродя по лесу, в поисках нужных наставнику трав и корений. Мертвую лису, со слипишимся от крови мехом, и три рыжих комочка возле ее бока. В плече у лисы торчала оперенная стрела.

Видно, раненная охотником где-то далеко в лесу, она нашла в себе силы добраться до норы, где и испустила дух. Два комочка уже окоченели, но третий едва ощутимо шевельнулся под ладонью, тоненько пискнул, точно котенок. И тут же затих. Волхв не сказал ни слова, когда мальчишка, глотая слезы, принес из леса уже не дышащего лисенка. Просто сел у огня, положил его себе на колени и велел ученику помешивать кипящее варево в котелке. И не лезть с вопросами.

Варево кипело и пузырилось в котелке, дождь шумел, барабанил холодными пальцами по соломенной кровле хижины. Веки тяжелели, слипались. Мальчишка встряхивал головой, прогоняя дрему, старательно помешивал бурлящий отвар. И все равно, почти уснул, когда услышал тоненький жалобный писк. Он, не веря своим ушам, повернулся. На коленях улыбающегося наставника копошился и тыкался слепой мордочкой еще недавно мертвый лисенок.

"Отнять жизнь недолго, но дорого. Подарить ее кому-то - бесценно. Запомни это, малыш..." Водан вздрогнул, с трудом разлепил веки. Он сам не заметил, как задремал, убаюканный треском сучьев и уютным очажным теплом. Тугора в комнате не было, как и рыси. Даже кошка Сметанка куда-то ушла, по своим кошачьим делам. На миг сердце кольнула тревога.

Вспомнилось, с каким недовольством Сагир поглядывал на спасенную зверюгу - мол, нашли на кого драгоценное время тратить! С него станется выпустить ее за дверь, на все четыре стороны! И, конечно, добрые горожане тут же приветят недобитую хищницу топорами и копьями, а то и просто, собак натравят.

Однако, переживал беловолосый напрасно. Скрипнула дверь, впуская в комнату сыто облизывающуюся рысь и тугора с большой дымящейся миской в руках. - Хозяйка попросила козла ей помочь заколоть, да выпотрошить, - пояснил он на вопрошающий взгляд друга. - Заодно и твоей троглодитке кой-чего перепало... а то ходит всюду, облизывается - нет, чтоб мышей себе наловить, бестолочь этакая! Садись к столу, вечерять будем!

В миске оказался тушеный, с мясом, горох. Еще тугор принес несколько толстых лепешек и две головки лука. Давно уже Водан не сидел вот так, за скобленным столом, под крышей уютного дома. Бродячая жизнь чаще имеет вкус золы из костра, чем домашнего хлеба. Он привык к этому и почти забыл, как хорошо садиться обедать к горячему горшку с похлебкой, а не снимать с огня закопченный котелок.

Незаметно проскользнувшая в комнату Сметанка принялась с урчанием тереться о ногу, явно выпрашивая угощение. С благодарностью обнюхала брошенный на пол кусочек мяса и принялась лакомиться. Сытая рысь умывалась, усевшись поближе к очагу.

Тугор уплетал свою долю с завидным аппетитом здорового человека, которому не ведомы пустые размышления о том, о сем. Водан незаметно наблюдал за ним, думая, насколько может измениться жизнь за считанные часы. Еще недавно ходивший на боевом корабле, во главе бесстрашного войска, под рукой могучего и грозного царя, Сагир сейчас сидел за столом, рядом с безродным бродягой.

Ел пищу бедняков, хлеб, замешанный на муке из соломы, помогал спасать никому не нужного зверя из лап озлобленной толпы. И сам не замечал, что все больше становится другим. Или замечал, но ему было все равно - ведь где-то ждал могучий, грозный повелитель, способный омыть золотом нанесенные на душу и тело раны, возвращая на прежний, кровавый путь.

Очень может быть, и правда, стоило оставить его тогда, на берегу. Душа убийцы отправилась бы в чертоги Рогана - тугорского бога умерших, забирающего себе павших в бою воинов. А тело расклевали бы жадные до мертвечины чайки.

И это было бы проще всего. Даже проще, чем отнять жизнь - пройти мимо, перешагнуть кованным сапогом. А вместе с ним переступить через все, чему учил седой наставник, чьи слепые глаза видели куда меньше, чем зрячая душа...

Ох, и не любил Ватара волков! Еще когда мальцом неразумным под стол пешком ходил, и тогда на дух не выносил серых вражин. Волки его, Ватарушкина батюшку, заживо порвали; холодная тогда зима выдалась, брюхо от голода к спине липло. Муки в закромах осталось - в горсти собрать.

Последняя корова уже не молоком - водой синей доилась, горемычная. А детишек малых - полная изба; ревмя ревут - дай, батюшко, поесть! Вот и пошел Ватарушкин батько в лес, хоть какого зверя добыть, да сам добычей стал. Волков в ту пору много по лесам шастало, злых, худючих, голодных. Собак цепных рвали, по коровникам да курятникам промышляли, на людей не боялись нападать, и такое бывало. Знать, голод не тетка!

От батюшки потом копье, да топорик неразлучный нашли. Еще шкуры клочья, и изжеванный ошейник, от верного Пастуха, что с хозяином на охоту завсегда ходил. Справный был кобель, против самого медведя бы не заробел - да куда ему с целой стаей сладить! Сожрали подчистую, даже костей не сыскать. Ватарушка тогда у матери старшим остался, хлебнул лиха.

Шутка ли - пятеро братишек малых, и он - один добытчик! Последний кусок малым, бывало, отдаст, и с пустым брюхом на полати. А брюхо-то урчит, своего требует. А все волки, вражины проклятущие! Был бы жив батюшка... Как подрос Ватара, начал за соседом - бывалым охотником - след в след ходить. Научи, дядька, как след звериный читать, да копье метать!