- Беда! Народ... люди... беда красная... деревни горят! Бежать надо, за реку, в моря уходить... - Чего блажишь, дурной? Дело сказывай! - рявкнул из толпы местный кузнец, Воротила. - А не то, самому штаны подпалим, то-то загорятся!

Со всех сторон послышались смешки. Оборвашка лишь сильнее выпучил и без того круглые, точно плошки, глаза: - Князя пресветлого звать надо... яма в земле, а в ней огнем горит... сам видал! Лес в дыму, зверья не осталось! И дальше яма ползет! - Ты чей будешь-то, дурило? - кузнец прикинул, какая из окрестных деревень могла нынче недосчитаться юродивого, как водится, заботливо подкармливаемого во всех добрых домах. - Издалече притек? Звать как?

Взъерошенный малый отдышался, утер пот со лба. Закашлялся тяжко, но протянутую ему бутыль с водой оттолкнул, будто яд предлагали. - Жменькой меня кличут. Из Красногусейки... только нет ее больше... яма проглотила. Один и уцелел!

Народ зашептался. Далековато была зажиточная Красногусейка, заслужившая свое название тем, что разводили в ней редкую породу птицы. И не каждый с такой справиться мог; крупные были ярко-рыжие гусаки, с хорошую собаку, с тяжелыми, мощными крыльями. А уж щипались, да клевались - не умеючи, можно без кожи на руках остаться, а не то и вовсе, без глаза.

Зато мясо какое было - жирное, нежное; одним таким гусем самую большую семью накормить можно! И самому князю на стол подать не совестно. Неужто, оттуда выживший в пожаре, диковатый малый притек? А одежонка-то, и правда, местами, будто обгорелая.

- Да где ж такое видано - яма в земле, и горит? - послышались в толпе выкрики. - Откуда же ей взяться? Врешь, небось! - Не вру! Макошью пресветлой клянусь! Нашли у нас парнишки, местные, в лесу какую-то ямину, с кулак размером, в деревне сказывали: огонь у ней на дне видали - да кто им, балаболам, поверит? А седьмицу назад, дымом запахло в деревне - а ночь, а темень... люди, кто в чем, повыскакивали.

И тут, ровнехонько посередине деревни, где дом старейшины был, трещина пошла. Как полыхнуло из нее... и яма в земле расползлась, точно живая. Дома в нее, люди... собаки... я только и уцелел, потому, как ночью не спамши - женка с вечера во двор ночевать выгнала. Сердитенькая она у меня была. Из сарайки ослицу вывел, да гуляли мы с ней, неподалеку, ветерком дышали. А тут... яма...

- Э, дядь... да ты, никак, пьяненький был, вот жена и прогнала, с глаз долой, во двор! Тут не только яма с огнем привидится! - звонко расхохотался молодой кожемяка. Друзья, рядом, так и покатились со смеху. - Еще и добавил, пока с ослицей, напару, в соседнем лесочке дышали!

Ответить зубоскалам Жменька не успел. Простучали по мостовой тяжелые копыта. Всадники на взмыленных скакунах промчались сквозь испуганно зароптавшую толпу. Никому не позволялось пускать коней вскачь посреди города - если только вести не были совсем уж дурные. Первый всадник, не сходя с седла, развернул хрипящего черного коня к толпе. По лицу струились кровь и пот, заливали усталые глаза.

- Беда, народ! Напали на нас тугорцы; войной идут! Дружину нашу в лесу засада ждала, кого стрелами сразили, кого мечами. Пятеро только и уцелело!

Ахнула толпа, прокатился по ней, точно по встревоженной пущенным камнем озерной воде, тревожный ропот. А к площади, высоко вздымая длинные ноги, шагали белоснежные кони, в дорогой позолоченной сбруе. Принимать от уцелевших дурные вести подъехал сам пресветлый князь...

Красив был боевой корабль, точно злой, да быстрый морской конь. Гордо раздувались шелковые зеленые паруса, скалилась впереди вырезанная из темного дерева морда страшного дракона. И страх брал даже завзятых храбрецов, стоило им завидеть вышитое золотом знамя Азы Лютого - грозного крылатого змея, о трех головах.

Но то прежде. А ныне, лежало могучее судно на берегу, разбитое о скалы, точно скакун, павший в неравной битве. Шелковые паруса в клочья разорвало, мачты поломались. Не ходить ему больше по дальним морям, не знать славных сражений; не возьмет правило знакомая, твердая рука...

Черный зверь, размером с крупную собаку, мягко скакнул с высокого прибрежного камня, принялся обнюхивать просмоленные доски. Кровью, старым вином и морской тиной пахло от корабля. И еще чем-то, незнакомым, скверным.

- Чего там ищешь, смыло все, давно! Морской хозяин своего не упустит! - подошедший следом высокий мужчина с белыми, как посеребренный снег, волосами, окинул взглядом сонные мертвые воды. Каким же штормом сюда занесло злосчастное суденышко?

Пес глухо заворчал, тряхнул головой, сбрасывая звериную ипостась. - Человек там, дядька! Живой еще! Водан почесал в затылке. Обошел корабль кругом. - Человек, говоришь? Никак, в трюме укрылся... а ну, отойди!

Вынул из-за пояса тяжелый топорик, примерился, и одним ударом сбил тяжелый навесной замок. - И правда, человек! Живая, значит... видно, на торг везли, горемычную! Нахлебавшаяся воды девчонка еле дышала, вздрагивала всем телом. Водан сбросил с плеч теплый плащ, укутал ее и отнес в лодку.

- Дядька, сюда гляди! - подал голос чернявый Брыська. - Еще один отыскался, дышит, вроде! Устроив девчонку, Водан подошел к раскинутому на сыром песке телу. Тронул шею, пощупал живчик. Смуглый молодой мужчина, с широкой раной на затылке, слабо что-то простонал, позвал кого-то. - Аташ, - едва различимо прошептали разбитые губы. - Аташ... скалы впереди...

Водан поднял раненого, взвалил на плечи. - Других пока поищи, - коротко велел он Брыське и понес парня к лодке. Закат окрашивал серые тусклые воды в алые и золотые цвета, расцвечивал небо багряно-малиновым. Жарко пылал костер, кипела в подвешенном над огнем котелке густая похлебка.

- Они кто? - Брыська прутиком поддел крупную репку, выкатил ее из костра. Шкурка треснула, открывая ароматную душистую мякоть. - Одежда точно не здешняя... - Парень явно из тугорских, тех, что за рекой живут. Их язык мне хорошо ведом. А девка - знаки на рубахе весского рода, а понева, вроде, славянская. И косу глянь - короткая, едва до лопаток. Знать, недавно за славянина вышла, да против родительской воли. Таким вольнокруткам косу-то и режут, сразу после первой ночи. Чтобы отцу-матери показать, да всему роду - наша, мол, назад не отдадим! Вессы - они гордые, с другими племенами не больно-то брачуются...

Брыська с интересом покосился на спасенных. Тугор с перевязанной головой так и не пришел в себя полностью. Раны ему обработали, почти силком влили в рот целебного настоя, и закутали потеплее. Девчонка в себя пришла, но совсем ослабела, лежала и тряслась под широким шерстяным плащом. И настороженно смотрела то на спасителей, то на слабо постанывающего черноволосого парня, рядом с собой. Водан подсел ближе, протянул ей чашку с горячим: - Поешь, горемыка!

Девчонка сперва сжалась в комок, кутаясь в плащ, потом внимательнее вгляделась в лицо спасителя. И, выпростав тоненькую, испятнанную синяками руку, робко потянулась за чашкой. Водан вручил ей деревянную ложку и половину лепешки, с луковицей. Усмехнулся, глядя как накинулась на еду явно изголодавшаяся оборвашка.

- Не спеши, не отнимет никто! Спросил бы, как звать, да вот, весского не разумею... Брыська хмыкнул. Подождал, пока найденка утолит первый голод, присел рядом. Ткнул пальцем в себе в грудь: - Брыська! А этот - Водан! - он хлопнул мужчину по крепкому плечу. Потом указал на девицу. Та только хлопала глазищами. Брыська повторил. Наконец, она сообразила, что от нее хотят. Пропищала, быстро-быстро, какое-то длинное слово.

- Ишштарви... - словно пробуя на вкус, медленно проговорил парень. - Ох, уж эти вессы... ладно, будешь у нас Ишка! Слышишь? Ишка ты, говорю! Неожиданно, девчонка проказливо улыбнулась. Теперь стало видно, что несмотря на пятнающие кожу синяки, и колтуны в волосах, она красивая. Не зря тугорские разбойнички польстились. Известно - не дураки!

Зашевелился, захрипел спасенный парень, приподнял туго стянутую повязкой голову. Ишка тут же пискнула и сиганула за спину Водана - только нос веснушчатый и видно. - Поздорову, добрый человек! - на тугорском поприветствовал Водан. - Живой, что ли?