Только ближе к ночи запах смерти становился гуще, тяжелее; из-под тяжелой крышки трюма слышались голоса, стоны, плач. Десятки пальцев скребли обломанными ногтями плотное дерево, тщась найти выход из своей бесконечной тьмы. Но никому не было дела до запертых в трюме, их стонов и слез.

Водан привычно и неутомимо двигал тяжелым веслом, не ощущая усталости или голода. Чувства давно притупились, уснули. Память тоже спала, будто накрытая тяжелым стеганным покрывалом, сшитым из пестрых обрывков. Они не будоражили душу и постепенно становились бледнее, выцветали.

На соседней скамье так же размеренно греб темнокожий парень с льдисто-голубыми глазами и свежим, едва зажившим рубцом на лбу. В прежней жизни Водан знал его по имени, но сейчас никак не мог его припомнить.

Да и зачем? Вся жизнь - это Корабль, бесконечно идущий вперед, сквозь волны, неподвижный, давно мертвый кормщик у правила, да ленивый посвист ветра в черно-синих шелковых парусах. Смутно, как сквозь толщу воды, припоминались запах дыма от костра, вкус испеченной в углях рыбы, теплый мохнатый бок большой черной собаки. Как же ее звали...

Он нашел пса на берегу сильно заиленной, почти пересохшей реки, еле дышащего, мало не насмерть изорванного чьими-то жестокими клыками. Долго возился с ним: промывал и перевязывал страшные раны, почти силком отпаивал водой. Бедняга даже глаз открыть не мог, только хрипло, с присвистом, дышал, облизывая сухой, горячий нос.

Казалось, что ему не выбраться. Но на третий день сжигающий жар отступил, пес сумел поднять голову и сам полакал воды из подсунутой чашки. А еще спустя время, Водан проснулся от аппетитного хруста. Оживший подобрашка сумел подняться, отыскать сумку с припасами, и выкрал из нее мешок ароматных сухариков. Которые с удовольствием и пожирал.

- Ах, ты... а ну, пошел! Брысь! - рявкнул Водан в сердцах, нашаривая сушившийся возле костра сапог. Пес облизал с морды крошки и зубасто ухмыльнулся. Нечаянно данное прозвище так и осталось за найденышем. Своего настоящего имени он не называл никогда, даже сбрасывая звериную шкуру...

Что-то звучно проскрежетало по днищу корабля; будто брюхом по острому камню прошелся. Кормщик не шевельнулся, продолжая равнодушно глядеть на волны. Водану тоже было все равно - камень и камень - главное, чтобы корабль цел был. А вот тугор на свой скамье будто бы вздрогнул, едва заметно. Весло в крепких руках стало двигаться все медленнее.

Водан уже хотел было встать и отвесить ленивому гребцу хорошую затрещину. Но тот его опередил - пущенное на манер копья весло ударило кормщика в спину. Тот лицом вперед рухнул на палубу, да так и остался лежать. Ночью он встанет и обязательно отомстит обидчику, но сейчас солнце еще высоко.

- А ну, вставай, слышишь?! Просыпайся, кому говорят! Падла белобрысая, бросай весло, немедленно... Тугорскую речь Водан понимал, но никак не мог уразуметь, чего это темнокожий бездельник бросил работу. Еще и кричать на него удумал, ишь, ты...

Когда к крикам прибавился ощутимый удар в голень, вялое безразличие сменилось злостью. Он замахнулся, было, веслом, но тугор перехватил его руку, больно вывернул, малость не выдернув из сустава, и швырнул беловолосого на палубу. Тот смутно припомнил, что раньше казался себе куда сильнее, и ответил бы без труда. Но сейчас мышцы казались деревянными, а тело неподъемным и чужим.

- Вставай! Водан, слышишь? Этот паршивый корабль скоро проснется, убираться надо! Пока совсем не приросли... да оглянись ты! Водан с трудом сел и повернул голову, чувствуя, как казнят просыпающейся болью затекшие позвонки.

Скамьи для гребцов почти все пустовали, но над иными, приглядевшись, можно было заметить легкую рябь воздуха. Скроется солнце, и невидимые, давно мертвые моряки займут свои места. Поднимется с палубы невежливо сбитый веслом кормщик, всем своим могучим телом повернется к обидчику, желая поквитаться. А там и весь корабль придет в движение, наполнится пугающей темной жизнью.

Нужно уходить, пока небо вдалеке не окрасилось в багряные и золотые тона, пока мертвые крепко спят. Тугор уже отвязывал верткую лодчонку, спускал ее на воду. В руке у него блеснула рукоять короткого кинжала, усыпанная голубыми камнями.

Водан нахмурился: - Где взял? У мертвых? - У них, родимых... где еще? - хмыкнул Сагир. Его имя само собой всплыло в памяти беловолосого. Тот сурово велел: - Бросай. Ничего отсюда брать нельзя, если вернуться не хочешь! - А плыть на чем? Берег не близко. Подальше будем, в воду выброшу; небось, не пропадет!

Ноги подгибались, будто корабль не хотел отпускать от себя славных гребцов, звал их обратно. На привычное место, к тяжелому веслу и мерному плеску волн за бортом. Водан упрямо тряхнул головой, шагнул вперед, в юркую лодку. Сагир, видно, тоже чувствовал что-то. Когда суденышко опустилось на воду, он плюнул в сторону корабля и грязно выругался.

- А Кунь как же, и те, двое? - вдруг вспомнил Водан. - Там останутся? Живые ведь еще, поди. - В трюме они, - неохотно проворчал тугор, не поднимая глаз. - Вместе с теми... Я, когда камнем по брюху корабельному скребануло, слышал голоса. Лярд их знает, почему они туда попали, а мы наверх! Греби давай, белобрысый, пока светло, может и успеем!

Поначалу спокойные волны начинали тревожиться, брызгали горькой пеной. И весла казались безмерно тяжелыми, не как на корабле; упрямо выворачивались из рук. Оглядываться страшно было: чудилось, что покинутый корабль смотрит в спину десятками мертвых белых глаз. Парни упрямо налегли на весла, поворачивая лодчонку.

Солнце вдалеке потихоньку завершало свой дневной путь, готовилось уступить место сестренке - серебряной красавице луне. Воздух становился холоднее, стылой осенней водой вливался в легкие. А сзади все сильнее несло мертвечиной. Первородный липкий ужас студил кровь, туманил разум. Хотелось повернуться к преданному кораблю, взмолиться, в горьком отчаянии: "Возьми назад нас непутевых, только не губи!"

Придя в себя, Водан понял, что ноги, почти по колено, стоят в ледяной морской воде. Взятая с призрачного корабля юркая лодчонка шла трещинами, рассыпалась в щепу. Вскрикнул от боли и ярости Сагир: отброшенный в сторону кинжал прощально сверкнув лезвием, ушел на дно.

А на ладони тугора вспухла багровая полоса, точно каленым железом провели. В густеющих сырых сумерках уже не различить было покинутого судна. Но гнилостный смрад будто сильнее стал, забивал ноздри. А со дна, сначала еле слышно, потом все нарастая, доносился низкий раскатистый гул...

Поселение людей-чаек мало напоминало привычные глазу словенские деревеньки, или лесные хижины весского народа. Приземистые домишки, вылепленные из замешанной с глиной и травой соломы, больше походили на округлые птичьи гнезда. Навроде тех, что строили для своих птенцов верткие стрижи, да хлопотуньи-ласточки, закрепляя их под кровлей бревенчатых домов.

Над покатыми плоскими крышами вились дымки; пахло копченой рыбой и лепешками, которые здешние хозяюшки пекли из сушеных, перетертых в муку, водорослей. Брыська втянул в себя приевшийся рыбий дух и тоскливо скривился. Сейчас бы оленины, запеченной на углях, горячей куриной похлебки, с капустой и острым диким чесноком. И густо забеленной жирной сметаной. На худой конец, горсть подсоленных сухариков. Даже слюнки текут, как представишь.

Увы, эвки, как полагалось чайкам, предпочитали любой еде рыбу, коей в достатке изобиловали здешние воды. Впрочем, привиредничать не приходилось - спасибо и на том, что нелюдимый народец согласился приютить выброшенных морем чужаков, дал им кров и поделился скудной пищей. Россыпь каменистых островков находилась далеко от земной тверди, корабли здесь проходили нечасто.

Брыська раздумывал, как столь малочисленное племя до сих пор не вымерло от кровосмешения, потом вспомнил, как здешние общаются с морскими птицами и усмехнулся. Чайки без всякого страха опускались на подставленные ладони, брали рыбешку из рук, беспрестанно что-то клекотали-рассказывали своим бескрылым собратьям. И те - вот уж, диво-дивное - все понимали прекрасно.