Аэдан пил свой отвар неторопливо, будто и не замечал, как я изводилась на месте. Впрочем, по его наблюдательному взгляду я прекрасно знала: замечал. И, наверняка, ждал, когда же я всё-таки не выдержу.

Потому и выдержала.

Назло даже не ему. Самой себе.

Мы доели молча. Лишь звяканье серебряных приборов да редкие тихие шаги официанта за спиной нарушали воцарившуюся тишину. И ещё… присутствие. Левый и Правый, тёмными силуэтами туда-сюда снующие неподалёку. Их очертания всё больше и больше напоминали хищных птиц, распахнувших крылья. Будто и в самом деле неотступно стерегли каждый мой шаг и даже жест.

Как только завтрак оказался завершён, наше пешее путешествие по Градиньяну тоже подошло к концу.

Улица встречала свежестью утра: лёгкий ветер качал ветви вишен, в воздухе витал запах цветов и свежеиспечённого хлеба из соседней пекарни. А нас ждал фаэтон. Левый и Правый тут же бесшумно скользнули внутрь первыми. А когда и мы с Аэданом расположились со всем удобством, колёса тут же тронулись, вскоре мерно постукивая по камням мостовой. Я устроилась рядом с Аэданом, глядя в окно, и впервые за утро почувствовала лёгкую усталость от всех разговоров.

Кажется, вкуснейший десерт оказался лишним, раз уж начало клонить в сон. Или это так бессонная ночь сказывалась?..

Дорога до особняка заняла немного времени. Но стоило колёсам остановиться, как я заметила у парадного входа другой фаэтон. Сердце предательски дрогнуло в тот момент, когда дверца второго экипажа открылась, и наружу вышла знакомая фигура.

Нянюшка. Уставшая, постаревшая, с опущенными плечами. Она обеими руками прижимала к груди урну — тяжёлую, украшенную серебром.

Слишком характерную, чтобы не понять её предназначение.

Я замерла, глядя на неё.

— Девочка моя… — голос нянюшки дрогнул, когда наши взгляды встретились.

И в этот миг весь мир будто провалился в тишину. Только стук моего сердца и забравшийся глубоко внутрь города холодный ветер с моря — вот и всё, что я ещё слышала. Застыла на месте, будто ноги приросли к камням мостовой. В груди что-то оборвалось.

Урна.

В её руках была погребальная урна.

Кто-то скажет, всего лишь сосуд с прахом. И что?

Но для меня — словно воплощение самой смерти, втиснутое в этот серебряный узор.

Странно, ведь я даже не дочь герцога Рэйес на самом деле…

И память чужая.

А значит, и чувства должны быть чужими?

Но нет…

Всё это неожиданно оказалось абсолютно неважно. Боль пронзила так, словно я и правда потеряла родного человека.

Губы сами по себе, отдельно от разума прошептали:

— Нет…

Нянюшка шагнула ближе, и я увидела её глаза — полные слёз, но твёрдые, словно она держалась только ради меня. Она держалась. А вот меня пошатнуло. Я не упала лишь благодаря твёрдой хватке моего адмирала, уверенно поймавшего под локоть.

— Девочка моя… — повторила чуть громче нянюшка, и голос её тоже надломился, сорвался.

Я покачала головой, не в силах приблизиться. Хотелось броситься вперёд, обнять её, уткнуться в знакомое плечо. Но ноги не слушались. Аэдан первым ступил к ней. Его лицо оставалось каменным, как всегда в сложные минуты. Только глаза выдавали, что он тоже видел в этой урне не сосуд, а конец целой истории.

— Отнесите в дом, — тихо, но твёрдо сказал он. — Подготовимся и сделаем всё, что положено. На закате.

Нянюшка кивнула, прижимая урну к груди ещё крепче, как самое дорогое дитя. А вот я даже на это оказалась не способна. Всё ещё стояла на месте, сжав ладони в кулаки так, что ногти болезненно впивались в кожу. Горло перехватило, дыхание застряло где-то в груди. В голове, если и осталась, так всего лишь одна-единственная: “Почему же так больно?”.

Аэдан всё ещё держал меня за локоть, мягко вёл к парадной двери. Левый и Правый бесшумно и неотступно парили позади, их тёмные силуэты следовали за нами, как истинные стражи. У крыльца суетились лакеи: кто-то поспешно распахивал тяжёлые створы, кто-то уже нёс покрывало для урны. А стоило нам перешагнуть порог, как на лестнице показалась Зои. Оценив увиденное, она тут же бросилась вперёд с тревогой в глазах. Но ничего сказать или сделать она так и не успела.

— Не сейчас, Зои. Сиенне нужно отдохнуть, — сухо и коротко прервал все намечающееся начинания самой юной из Арвейн.

Я позволила ему провести меня по тёплому коридору в дом. В холле пахло воском и лавром; служащие особняка замерли, встречая нас почтительной тишиной. Я ощущала каждый шаг, каждое шорканье ткани, и всё это казалось каким-то нереальным, как дурной сон, из которого никак не удаётся выбраться, как бы сильно ни пыталась.

А ведь так хорошо начиналось наше утро…

Но тот же рассвет уже дал обещание дню — и этот день нужно просто-напросто пережить. Несмотря на то, что прямо сейчас мне предстояло сделать невозможное: попытаться заснуть, чтобы поскорее дожить до заката.

Я так и не смогла уснуть. Пролежала несколько часов на кровати, ворочаясь с бока на бок. Хуже всего стало, когда Аэдан ушёл, пока я притворялась, что совсем не нуждаюсь в его присутствии, и он вполне может заняться отменой военного положения в Градиньяне, а также десятками других накопившихся за первую половину дня проблем, с которыми его ждали офицеры, капитаны, посланник императора и другие лорды империи.

Пожалела о своём решении за первую же минуту.

Но что уж теперь…

В особняке стояла тишина. Как только я умылась ледяной водой, собрала волосы в простую косу и, прибегнув к помощи моей личной горничной, переоделась в наглухо застёгнутое под шею новое платье, а затем вышла из спальни, это стало особо заметно. Даже шум моих шагов по коридорам и тот приглушался коврами. Яркие драпировки повсюду сменили на тёмные ткани, в высоких канделябрах зажгли особые свечи.

Теперь всё пространство так и дышало трауром.

Не только я…

Я нашла нянюшку в изумрудной гостиной. Она по-прежнему не отходила от урны, обтянутой чёрным крепом с серебряной тесьмой. Женщина гладила её ладонью, словно это было живое дитя, и ни разу не подняла головы, хотя я уверена, прекрасно расслышала, что больше не одна, я тоже здесь. К тому же не только я. Левый и Правый верно и неотступно следовали за мной, с готовностью распахнув свои бесплотные крылья, будто собирались не только защитить, но и укрыть от всего мира.

Я остановилась на пороге, не решаясь войти сразу. Тяжёлые шторы здесь тоже сменили цвет, и изумрудные ткани будто потемнели в полумраке, отражая моё собственное настроение.

Нянюшка сидела в кресле у низкого столика, где стояла урна. Она склонилась над ней, как над младенцем, поглаживая пальцами холодный металл. Казалось, каждый её вдох отдавался тихим стоном.

А у меня опять всё сдавило в груди…

Но я вдохнула-выдохнула, борясь с этим чувством, и сделала шаг вперёд.

— Ты всё время пробыла здесь? — остановилась около неё.

— Его светлость ведь тоже в моей заботе, — тихо ответила она, даже не подняв головы. — Раньше была и ты, а теперь только он.

Я сжала руки в кулаки, шагнув ещё ближе, поравнявшись вплотную. Левый и Правый скользнули за мной, и их крылья дрогнули, словно отозвались на мою внутреннюю боль. Я собиралась обнять нянюшку. Но что-то будто остановило. Вместо объятий, хоть и сама от себя не ожидала, произнесла:

— Ты так и не рассказала, где была всё это время.

Ведь если б я знала, быть может, ей не пришлось бы путешествовать так долго одной. В таком огромном и опасном мире. Я бы обязательно помогла. Встретила её в пути. Не оставила одну.

Хотя нянюшка, судя по всему, так не считала.

На мои слова она застыла, пальцы на мгновение перестали гладить серебро. Потом вновь продолжили, но чуть резче, словно этот вопрос её ранил.

— Неважно, девочка, — сказала нянюшка едва слышно. — Главное, что я вернулась.

— Для меня важно, — возразила. — А если бы что-то случилось? — укорила следом её.