— Хватит, — проворчала на это совсем тихо свекровь. — Что вы тут обе устроили? Позорище сплошное. Леди так себя не ведут…

При этом и сама по-прежнему оставалась на месте. А немного погодя её ладони и вовсе дрогнули, прежде чем она тоже обняла нас обеих в ответ. Делая вид, что это исключительно потому, что все видят.

Но мы-то уже поняли…

Золотистая пелена дрогнула и исчезла, словно её никогда и не было. Вернулись все звуки. До слуха снова донеслись барабаны, ровный гул прибоя и шелест множества голосов за нашими спинами. Толпа, до этого замершая, шевельнулась — кто-то склонил голову, кто-то поднял свечу выше, и ветер заставил огоньки дрожать, будто сами свечи плакали.

На помост вышли моряки. Их шаги были тяжёлыми, выверенными, каждый словно удар в сердце. Двое подняли урну, обтянутую чёрным крепом, и осторожно понесли её к ожидающей у самого берега лодке, украшенной траурными лентами. Ветер трепал их волосы, но движения оставались уверенными, ни одного лишнего жеста.

Лодка была выкрашена в чёрный, нос украшен серебряным лавром, внутри расстелены белые ткани. Урну установили в центре, а рядом аккуратно уложили венки и цветы. Тишина стала почти невыносимой: даже крики чаек исчезли, словно и море, и небо ждали этого момента.

Аэдан шагнул вперёд и, взяв у одного из офицеров факел, задержался всего на миг. Его взгляд нашёл мой, и я машинально кивнула, давая дозволение завершить то, ради чего все здесь собрались. Он опустил факел к смолёным канатам.

Огонь вспыхнул сразу — ярко, стремительно, золотыми языками. Пламя лизнуло чёрные доски, и лодка заскрипела, будто в последний раз вздохнула. Моряки подтолкнули её на воду, и волны подхватили лодку, увлекая всё дальше в сторону расцветающего всё ярче заката. Пламя горело не менее ярко, его отражение колыхалось на воде, разлетаясь по ней сотнями алых искр.

Я смотрела, пока лодка не превратилась в маленькую светящуюся точку, а потом и вовсе растворилась в морской дымке. Но толпа и тогда ещё долго стояла молча. Словно никто не решался нарушить этот миг — ни барабаны, ни колокола, ни даже ветер.

Я прикрыла глаза. Слёзы снова предательски катились по моим щекам, но внутри становилось тихо-тихо. Будто вместе с этой лодкой в море ушла не только чужая жизнь, но и часть моей боли. Теперь море стало хранителем этой истории — и свидетелем моей тишины.

Постепенно оживала и окружающая тишина. Люди перестали склонять головы, кто-то бросил в море белый цветок, догорали свечи. Моряки вернули факелы обратно офицерам. Император с ленивым величием развернулся к своему фаэтону, императрица отправилась степенным шагом вслед за ним. Нянюшка, всё так же прижимая руки к груди, выглядела постаревшей на десяток лет, но держалась прямо.

Я же стояла, пока Аэдан не положил ладонь мне на плечо.

— Вернёмся домой, жизнь моя, — тихо сказал он.

То ли вопрос. То ли констатация факта.

Не разобрала.

Дорога обратно в особняк прошла словно в полусне. Гул голосов, стук колёс, шаги охраны — всё казалось глухим, отдалённым. Я не запомнила даже, как вошла в дом. Не помнила, как сняли с меня траурную вуаль и перчатки. Лишь тёплые руки Аэдана были рядом — уверенные, крепкие, такие родные.

Позже, уже в нашей спальне, я долго лежала, вцепившись в него, словно боялась, что отпустит. А он и не пытался уйти. Его дыхание было рядом, ровное, спокойное. Его сердце билось под моей ладонью, и этот ритм постепенно убаюкивал меня лучше всяких слов.

Слёзы высохли сами собой, а вместе с ними улеглись и мысли. Я впервые за весь этот неимоверно долгий день действительно почувствовала, что могу позволить себе закрыть глаза и перестать держать внутри весь этот груз.

Нет его больше…

А я, наконец, уснула. В объятиях моего любимого адмирала.

Рассвет подполз бесшумно — бледный, влажный, будто сам город выдохся за прошедшие два дня и теперь осторожно отодвигал ночь кончиками пальцев. Я проснулась от хруста половицы в коридоре и сразу поняла: Аэдана рядом нет. Подушка остыла, простыня на его половине ложа лежала нетронутой, как гладь в безветрие. Левый и Правый шевельнулись у изножья. Тёмные очертания и расправленные крылья теней-хищников слегка поплыли, готовые сорваться в любое мгновение, и я невольно улыбнулась им, прежде чем усесться на краю постели. Как уселась, так и задержалась в таком положении на мгновение — босые ступни упирались в мягкий ковёр, но внутри было пусто и холодно. Поднявшись, я подошла к трюмо. В зеркале на меня смотрела бледная тень самой себя, с усталыми глазами, в которых ещё жила позавчерашняя соль моря. Тогда мне казалось, что всё закончилось, но время от времени волны воспоминаний всё равно накатывали.

Но да ладно…

И это переживу.

Коснувшись щеки кончиками пальцев, я тихо выдохнула. И задумалась о том, где же супруг. Долго гадать не стала, решила пойти искать.

Сначала надела простое платье из тёмного сукна — без кружев, без украшений, скромное, но тёплое. В последнее время я стала жутко мерзлявой. Подол мягко коснулся пола, ткань приятно шуршала при каждом движении. Поверх накинула палантин, закрепив его серебряной застёжкой. Потом собрала волосы. Пальцы сами по памяти переплели пряди в тугую косу, стараться не пришлось. Она вышла чуть небрежной, но именно такой и должна была быть в эти дни: практичной, без излишних забот о красоте.

Я поднялась, провела ладонью по запястью — брачная метка чуть тёплая, пульсировала в такт моему сердцу, словно напоминая о том, с кем оно связано. И я вновь улыбнулась самой себе, прежде чем выйти из спальни.

Дверь тихо скрипнула, когда я покинула наши покои. Верхние этажи особняка ещё дышали полусном: тяжёлые портьеры были задёрнуты, и только изредка в щели пробивались тонкие полоски рассветного света. Широкие ковры приглушали мои шаги, и казалось, будто весь дом задержал дыхание.

Я прошла вдоль длинной галереи, где в золочёных рамах висели портреты предков рода Арвейн, и спустилась по широкой лестнице. Холодный мрамор перил неприятно скользнул под пальцами. С нижнего этажа тянуло запахом свечного воска и дымом каминов — здесь жизнь уже просыпалась.

Чем ближе я подходила к парадному холлу, тем явственнее слышала голоса. Низкие, уверенные, резкие иногда — точно удары морских барабанов. Мужские голоса заполняли пространство, но всё равно складывались в единый ритм, который невозможно было спутать: военные обсуждения. В какой-то миг они даже перекрыли мерный бой моего сердца.

Кабинет моего адмирала, который он часто использовал в последние дни, находился на первой линии анфилады. Дверь туда была приоткрыта, и именно оттуда доносились слова — обрывки фраз, отчётливые названия, знакомые имена кораблей. Я остановилась у порога, ладонь сама легла на холодную дверную ручку. Аэдан Каин был там. Вместе с капитанами своей армады. Они готовились к отплытию к берегам Дархольма. И уже сегодня Великая армада Гарда должна выйти в плавание.

Я задержалась у двери, не решаясь войти. Но стоять вечно было глупо, и сердце всё равно рвалось вперёд. Я тихо толкнула створку. Кабинет Аэдана встретил запахом сургуча, карт и морской соли, принесённой в особняк вместе с собой капитанами. Казалось, будто сама армада жила в этих стенах. Большой стол был завален картами: побережье Дархольма, линии маршрутов, отметки якорных стоянок. Несколько чернильниц, песочницы, свитки — всё выглядело так, будто ночь здесь давно сменилась сутками.

Аэдан стоял у стола, опершись ладонями о край. Его плечи были напряжены, спина прямая, взгляд сосредоточен. Вокруг — капитаны. Я узнала каждого: седовласого Кавано с «Бесстрашного», крепкого, коренастого Дарнелла с «Эсмы», высокого Лорика с «Верного»… Они склонились над картами, спорили, указывали на линии маршрутов.

— Если идти вдоль западного побережья, — говорил Дарнелл, ударив пальцем по карте, — мы будем слишком уязвимы. Там течения непредсказуемы.