Наталья

— Когда-то я ходил с ней на такие вечеринки...

Я вскинула на него удивлённый взгляд.

— С ней? С женой? — переспросила я.

Все еще не могу поверить.

Он кивнул и снова откинулся на диван, глядя в потолок, будто видел там свои воспоминания.

— Да. Ей нравилось это. Все эти маски, правила «да или нет», свобода выбора… Она была одержима этим миром. Как будто искала там что-то, чего не хватало в жизни. — Он усмехнулся, но в этом не было веселья. — А я… я любил её. Любил настолько, что готов был попробовать всё, чтобы сохранить наши отношения.

Я молча слушала, стараясь не перебивать.

— Она просила меня участвовать, — продолжил он, и его голос стал тише, чуть глуше. — Я пробовал. Пару раз. Думал, может, это просто вопрос привычки. Что со временем перестанет быть… грязным.

Он замолчал, а я невольно сжала пальцы на подушке.

— И? — тихо спросила я.

— И это такая мерзость, Наташ, — Саша резко выдохнул, словно выплёскивая что-то из себя, — Люди, которые теряют себя, превращаясь в животных. Вечное ощущение липкой грязи на коже. Ты стоишь там, смотришь на них и понимаешь, что не хочешь быть частью этого.

Я молча кивнула, понимая его чувства. Я сама видела всё это несколько часов назад — тела, стоны, пустые взгляды.

— А Светке нравилось, — продолжил он. — Для неё это была игра, в которой не было правил. И знаешь, что самое ужасное? Когда я сказал, что больше не буду в этом участвовать, она даже не разозлилась. Она просто махнула рукой, как будто это ничего не значило.

Он сделал паузу и снова потянулся к своему бокалу, но, кажется, передумал пить.

— Потом я узнал, что она связалась с каким-то двадцатилетним придурком. Знаешь, какой у них был «кайф»? — его взгляд вдруг стал тяжёлым, почти мрачным. — Он её душил во время этого.

Я вздрогнула, едва дыша.

— Что? — прошептала я.

— Да, — ответил он ровно, как будто рассказывал что-то обыденное, но в его голосе сквозило столько боли, что меня кольнуло в груди, — В одну ночь мне позвонили и сказали, что я должен срочно вернуться домой. Я приехал. Зашёл в спальню.

Он сжал ладони так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— И увидел этого мальчишку. Он сидел на кровати. Голый. Рядом лежала она. Моя жена. Уже холодная, — Он поднял на меня взгляд, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Он её придушил, Наташка. Пока трахал, придушил просто в порыве страсти. Позор вообще пиздец.

— Боже… — только и смогла выдавить я.

— Удар по яйцам, Наташ, — Саша усмехнулся, но голос его дрогнул, — Я тебя понимаю. Когда тот урод сидел у её тела, у меня было одно желание — убить его. Но я не сделал этого. Полиция забрала его, а я… а я остался один в пустом доме, с её духами, её вещами и её грёбаными тайнами.

В комнате снова повисла тишина.

Я смотрела на него, пытаясь осмыслить всё, что он сказал.

Вот это откровение....

Его спокойствие казалось теперь не бронёй, а тяжёлым грузом, который он носил на себе все эти годы.

Божечки блин.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Потому что ты не первая, кто остался с разбитой жизнью и пустотой внутри, — ответил он, — Иногда проще рассказать это тому, кто сможет понять.

Я не знала, что сказать.

В его глазах не было ни жалости к себе, ни злости.

Только усталость. Огромная, многолетняя усталость.

— Мне жаль, — прошептала я, хотя понимала, что эти слова бессмысленны.

Он только кивнул и снова отвернулся к экрану, где викинги снова что-то громко кричали.

Я сидела рядом с ним, прижимая подушку к груди и не зная, что сказать.

Впервые за долгое время я почувствовала, что не одна.

— Удар по яйцам, говоришь, — пробормотала я, пытаясь разрядить обстановку.

Удар вдруг улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему.

— А ты думала, я тебя не пойму? Я про твоего муженька сразу прознал, и когда он предложил мне поухаживать за его женой однажды, я решил прознать, кто ты. А это ты, представляешь. Злая начальница, которой я в клинике нагрубил.

Я покачала головой, пытаясь улыбнуться в ответ.

— Я просто не ожидала такого.

— Не всё в этой жизни можно ожидать, Наталья Николаевна. Не все можно знать. Особенно как быть хорошим отцом. Знаешь, еще когда тело Светы забрали, я сидел в этот день и смотрел видео. Обучение, представляешь. Как быть отцом одиночкой, как воспитывать дочь подростка и как объяснить девочке, что такое менструация. Мне звонят со похоронного агентства и спрашивают будем ли мы хоронить вашу жену так или так, какой венок выбрать, — он сделал паузу и взял меня за руку.

Я не дергалась. Не стала. Не хочу. Мне так его жаль и вообще я просто не могу представить себе эту ситуацию, у меня сердце кровью обливается.

А он продолжает...

— Они спрашивают, а я смотрю на прокладки с крылышками. Я ведь ничего не знал и когда у Евы не осталось матери, я должен быть крайне резко включится. Она не должна была чувствовать, что я ее совсем не понимаю. Я хотел, чтобы у нее остался хотя бы отец.

Наталья

Теперь я, женщина, которая думала, что никогда не будет доверять мужчинам, лежала, опершись головой на его грудь, и слушала ровное биение его сердца.

Саша говорил тихо, размеренно, и его голос звучал так, будто слова вырывались из самой глубины души, где они годами тлели, обжигая изнутри.

— Таким образом я себя наказывал, — продолжил он, проведя пальцами по моему плечу.

Легко и без намеков, просто словно проверял, что я живая и его слушаю.

А я слушала.

— Напоминал себе, почему всё это началось. Почему я вообще живу в этом кошмаре, который сам же и создал.

Я прижала подушку к себе сильнее и сжалась, слушая его.

— Когда она умерла… мне звонили все. Родные, друзья, коллеги. Кто-то хотел утешить, кто-то — понять, что произошло. Но я отстранялся. Просто брал и отрезал их. Я не хотел слышать их сочувствие или вину. Я не хотел делить свою боль. Я хотел только одного — напоминать себе, как это случилось.

Я подняла голову и посмотрела на него, но он продолжал, не замечая моего взгляда.

— Я решил создать такое место, чтобы наказать потом всех. Всех этих лицемеров, всех, кто ищет удовольствия, переступая через чужие границы. Но больше всего я наказывал себя. Каждый раз, когда приходил туда, я видел их лица. Пустые, сломанные, довольные своей порочностью. И знаешь что? — он чуть повернул голову ко мне, — Я понимал, что они все такие же, как и я. Сломанные. Только я ещё держусь. Ещё хоть на пару процентов в здравом уме.

Я невольно вздрогнула от его слов.

— Зачем ты продолжаешь? — спросила я, пытаясь справиться с комом в горле, — Зачем ты ходишь туда? Продолжаешь устраивать.

Александр опустил взгляд на меня и ответил тихо, почти шёпотом:

— Я прихожу туда, чтобы напоминать себе, что погубило её и меня. Что погубило меня как мужчину.

Мои пальцы невольно сжались на ткани его футболки.

— Это не твоя вина, — прошептала я. — Ты не мог этого предотвратить.

Он горько усмехнулся.

— Не мог? А если бы я вовремя остановился? Если бы я не позволил ей перешагнуть черту? Если бы я был другим?

Я хотела возразить, сказать, что это не так. Но слова застряли в горле.

— Знаешь, Наташа, — продолжил он, — самое страшное — это смотреть в зеркало и видеть в нём человека, который не смог удержать самое дорогое. А теперь я смотрю на них всех и вижу себя.

Его голос дрогнул, но он снова взял себя в руки, как будто натягивая ту самую броню, за которой привык прятаться.

Я медленно прижалась к нему ближе, не понимая, зачем. Просто хотелось быть рядом. Хотелось дать ему хотя бы крошечный намёк на то, что он не один.

— Ты не сломлен, — тихо сказала я, закрывая глаза, — Ты просто слишком долго держишь в себе эту боль.