— Плохо ты своих одноклассников знаешь, — претенциозно воскликнула и открыла на смартфоне галерею. Смахнула недавнее фото с трусами и долистала до селфи и портрета на фоне Москва-Сити, сохранённого из профиля в мессенджере.

— Да ну на, — Лилька аж подавилась и тяжело стукнула себя кулаком по груди. — Это Смолин?

— Видоизменился, скажи?

— Он и есть твой начальник? — она выхватила у меня телефон и увеличила лицо, придирчиво рассмотрела часы на руке и с тем же тщанием исследовала селфи на кожаном диване.

— Свезло, так свезло, — горестно вздохнула.

— И что? С ним ты тоже?.. — спросила Лилька без осуждения.

— Не совсем. Так, поразвлекались в его машине.

Аккуратно оттатуаженные брови сестры взлетели вверх.

— Знаешь, — медленно протянула она, гася экран на моём телефоне, — студента я ещё могла понять...

— Интерна, — поправила.

— Один черенок. В пустоголового мальчишку не влюбишься, он только для матрасных утех годится. Но это...

— Выгуливаю внутреннюю шлюшку, — пожала плечами, и саму покоробило от формулировки.

— А по-моему, ты прячешься от симпатии. Нарочно не зацикливаешься на ком-то одном, чтобы ненароком не подпустить ближе, — быстро проговорила Лилька и спряталась от меня за чашкой чая.

— Снова сулишь мне скорое замужество? — хмыкнула. — Кому нужна ущербная баба?

— Ксю, не начинай! — она схватила меня за руку и до боли стиснула.

— Я констатирую факт. Это не самобичевание и даже не попытка надавить на жалость. Не нужен мне никто. Так, пара-тройка эмоций, чтобы по ночам не просыпалось желание влезть на подоконник и повыть на луну.

Лилька печально вздохнула.

— Тогда валяй. Мути с обоими, пока не узнали друг о друге.

— Артур знает.

И вновь бедняжке пришлось проглотить изумление.

— Кино и немцы, короче, — подвела размытый итог сестра. — Свали-ка ты в недельный отпуск, скатайся куда-нибудь, приведи мысли в порядок.

Я сделала вид, что задумалась над советом.

Только на следующий день поехала вовсе не на Багамы (с зарплатой в шестьдесят тысяч целковых в месяц мне светили острова разве что между двумя речками в соседнем захолустье), а на кладбище. Набрала цветов у центральных ворот и долго шла к единственному месту в мире, где чувствовала себя, как дома.

Пятое декабря. Сегодня моему Саньке исполнилось бы тридцать три года, но он не отпраздновал даже двадцать восьмые именины. Ушёл в двадцать семь, как и его кумир Курт Кобейн.

Уже на подступе к могилам поняла, что следовало идти сюда после обеда. Однако развернуться и драпануть помешала банальная строптивость. Вот ещё, стану от них бегать и прятаться.

Рядом с кованой оградой стояла потрёпанная серебристая Тойота. Мои дорогие свёкор и свекровь.

— Здравствуйте, — приветствовала всех разом, и живот полоснуло острым лезвием при виде Санькиного памятника.

Фотографию мы выбрали самую лучшую. На ней он был в полный рост. Всклоченный брюнет в футболке и рваных джинсах с гитарой, перекинутой через плечо. Правая рука задрана вверх в рокерском жесте. На лице, таком любимом и родном, сияет голливудская улыбка. Он мог бы достичь небывалых высот благодаря своим голосу, таланту, внешности и бешеной харизме.

Свекровь изменилась в лице, когда я встала по другую сторону от могилы и воткнула в снежную шапку несколько веток искусственных роз.

— У тебя наглости хватает сюда являться? — выплюнула она с ненавистью.

Игнорируй. Вынула платочек из кармана, протёрла надгробие. Пальцы подрагивали, кожу покалывало от воспоминаний о настоящих прикосновениях к моему мужу. Он был моим миром, вселенной, которая схлопнулась вместе с его гибелью и поглотила все мечты и стремления.

— Нет, вы посмотрите на неё! Ещё и молчит, когда к ней обращаются! — пыжилась скандальная женщина.

— Тише, Аля, тише, — попытался урезонить её Виктор. — Не время и не место.

— Ты ещё простить её предложи! Её! — ткнула в меня скрюченным пальцем. — Убийцу нашего единственного сына!

Всё же следовало уйти. Пронимало от её желчных визгов.

— Алевтина Михайловна...

— Не смей даже заговаривать со мной, паскуда! — затопала ногами укутанная в серую шаль женщина и отпихнула мужа, когда тот попробовал приобнять. — Ты убила моего Сашеньку! Убила нашего внука в утробе! Чтоб тебе самой сдохнуть, тварь!

Она зачерпнула пригоршню снега и швырнула мне в лицо вместе с проклятием.

— Это был несчастный случай, Аля, — в миллионный раз повторил Виктор.

Кажется, все наши встречи проходили по одному и тому же сценарию, даже реплики почти не менялись.

— Почему тогда она выжила, а Саша в земле гниёт? За что ей второй шанс? А я скажу тебе! Эта Иуда нарочно машину на встречку вывела!

Рассказать ей про гололёд, плохую видимость из-за тумана и оголтелого придурка, который мчался на нас лоб в лоб, потому что не знал, что совершать обгон в конце подъёма убийственно опасно? Оправдывалась тысячу раз. Я тогда инстинктивно крутанула руль влево, а дальше навалилась чернота, что не рассеялась по сей день. Не помню я ни черта!

Свекровь уже выла в голос и кидалась на могилу. А я заторможено наблюдала за стараниями её мужа поднять с колен. В груди ворочался горячий пласт. Хотелось так же заламывать руки и вопить в серое небо.

На негнущихся ногах отошла от памятника и опустилась на корточки рядом с крошечной насыпью. Посмотрела на простой деревянный крест высотой около полуметра, и выбитое на нём имя «Ванечка» заморозило внутренности. Ни дат, ни фотографии. Пустота под землёй. Нам не отдали тельце нерожденного младенца. Я, может, и сумела бы отстоять своё право на погребение по христианским канонам, но... Меня не было на похоронах. Все ритуальные процедуры легли на плечи родителей, моих и Сашки, а я валялась в реанимации.

Алевтина причитала и бросалась злобными выкриками. Её гневные вопли служили фоном к моему мысленному диалогу с мужем и сыном.

Слёз не было. Не могла вспомнить, когда в последний раз плакала. Последние солёные капли облегчающей влаги пересохли ещё три года назад. Потом наступил ступор. Я научилась притворяться живой, но чувствовать так и не начала.

— Ксюша, полно тебе, — похлопал меня по плечу Виктор и подал руку, помогая подняться.

Неохотно взялась за морщинистую ладонь, сухую и тёплую. Посмотрела в подёрнутые пеленой серые глаза. Санька унаследовал их от отца.

— Не серчай на мать. Она сама не понимает, чего мелет. Больно ей, — увещевал он. — Оттого и кусает всех вокруг. Как у тебя жизнь складывается?

— Хорошо, — выдавила бестолковость.

— Вот и молодец, — похвалил мужчина и неловко обнял меня за плечи. — Живи за них обоих. Саня бы этого хотел. Любил он тебя до безумия.

Не разрыдалась. Проглотила этот шипастый комок и посмаковала его после, когда долго ворочалась без сна в пустой квартире.

От Димы уже было три пропущенных вызова и столько же сообщений.

«Через часик освобожусь. Может, поужинаем где-нибудь?»

«Нашёл у вас в городе лыжную базу. Тряхнём стариной? С меня горячий шоколад и маффины»

«Ксеня, ты дрыхнешь что ли?»

Пора заканчивать этот фарс. Спать с одним, дёргать за усищи другого. Всё суррогат. Ни единой жизнеспособной эмоции, слепая похоть пополам с адреналином. Надоело. Хочу налопаться сладостей, завернуться в плед и пострадать под какую-нибудь заунывную музыку.

Только вышло иначе. Полезла на антресоль за Санькиным ноутбуком, с трудом оживила древнюю штуковину, включила запись с последнего концерта и уставилась на экран.

Собственных песен у нас не было, исполняли каверы известных хитов, притом порой замахивались и на англоязычные. На записи мы исполняли лиричный трек группы «Limp Bizkit» под названием «Behind blue eyes». Санька энергично расхаживал по сцене, и вся женская аудитория с замиранием сердца следила за каждым его шагом. Голос пробирал до глубинных выемок в нервных окончаниях и звучал куда круче оригинала.

Камера следила за перемещением вокалиста по сцене, но пару раз зацепила и меня. В ту пору я была субтильной. Чёрная кожаная майка, кудри топорщились в разные стороны, на лице боевой раскрас в стиле панк рока: густо подведённые чёрным глаза и матовые алые губы. Пританцовывала рядом с синтезатором и мурлыкала что-то вроде полустонов — в этой песне моя партия невелика.