— Так, может, мне просто запереть тебя на пару дней без еды, маленькая моя? И не будет тогда между нами преград.

Тихий шелестящий голос. Ленивая поступь. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Обманчиво мягкие, нежные движения.

Злата стоит, боясь сделать вдох. Тяжелая корзина оттягивает руку, но на пол Злата ее не ставит. Молчит.

Острая боль, и длинная коса намотана на кулак. Пинок, — и я на коленях. Снова. Злата, уронив корзину, сбегает. И не мне винить ее. Разве когда-то чужая жизнь ценилась больше своей?

Пока он провожает Злату задумчивым взглядом, хватаю со стола нож и прячу за пояс. Пальцы подрагивают, а сердце стучит в ушах, перекрывая любые звуки. Я не знаю, как дальше быть. Как уберечь то единственное, что осталось у меня от Богдана? Больше жизни хочется смотреть в васильковые глаза и перебирать в пальцах волосы цвета ржи, баюкать у груди маленький теплый комочек, что пахнет материнским молоком и свежим хлебом. Рассказывать ему с улыбкой об отце, который рядом был до последнего вдоха. Вместе с наступлением жары с визгами прыгать в прохладные озерные воды, а потом лежать на берегу, глядя на проплывающие мимо облака. Петь колыбельные и дышать, дышать тем, кто стал причиной жить.

Еще один рывок за косу.

Шершавые половицы оставляют на коже белесые полосы, когда Дарен волочет меня по полу на улицу. От его причудливой ласки не осталось ни следа. Снова дикий зверь смотрит его глазами. В них нет ничего, кроме голода. Ни капли разума.

Снег обжигает холодом колени, забивается за шиворот, залепляет глаза, рот, когда от сильного толчка я лечу лицом в сугроб. Косу Дарен не отпускает. Тянет, заставляя запрокинуть голову.

— Отчего не ценишь ты добра моего, Лиззи? Разве зверь я какой? Любимого похоронить дал да смерть его отгоревать, ублюдка твоего не тронул — пущай живет, думаю. А ты за моей спиной его выхаживаешь, откармливаешь. Наверно, и богам за душу его молишься?

Он отпустил косу и присел передо мной на корточки. Испуг и отчаяние затопили сердце, застили разум, и я принялась лихорадочно отползать на брюхе назад, как вшивый пес. Рук, покрасневших от холода, уже не чувствовала. Низ живота превратился в камень, но и этого я не замечала. Только смотрела и смотрела в водянистые глаза без возможности отвести взгляд.

— Неверный ответ.

Слова, словно камень, брошенный в воду. Замираю. Лицо обжигает пощечина.

Невнятный звук вырывается из горла, но я терплю.

Терплю, когда Дарен опускается рядом в снег и, переворачивая меня на спину, впивается мокрым поцелуем в губы. От остервенелых укусов губы трескаются до крови. Соленой. Терпкой. Металлической. Ему нравится.

Терплю, когда снег под ладонями начинает таять, превращаясь в мерзкую кашицу.

Терплю, когда глухой стон в ухо поднимает волну тошноты, что прокатывается по всему телу. Когда стылые пальцы ныряют под ворот рубахи. Когда губы опускаются ниже…

Но стоит Дарену снова с какой-то необъяснимой, неестественной нежностью прижаться губами к животу, в котором еще теплится жизнь — и под ребрами разгорается жгучая ненависть.

Ладонь ныряет под пояс, а нож взлетает вверх.

Хотела бы я вырезать Дарену сердце, скормить его птицам. Раскидать косточки по лесу, чтобы ни на этом, ни на том свете покоя он не видывал. Но лезвие лишь неловко соскальзывает с рубахи, оставляя на ней прореху, и утыкается в выставленные в защитном жесте ладони.

Я успеваю оставить Дарену на долгую память два неровных полумесяца прежде, чем он выбивает нож из моих ослабевших пальцев.

Сжимаюсь в комок из боли и страха, стараясь прикрыть живот… Но Дарен просто встает, отряхивается от снега и негромко говорит:

— Столько возможностей было прикончить тебя, как подзаборную шавку. Жаль, что не убил.

И уходит.

А я, захлебываясь морозным воздухом, смотрю ему вслед.

Светло-русые волосы его с каждым шагом покрываются сединой.

Плечи сгибаются под тяжестью прожитых лет.

Тыльная сторона ладоней покрывается пигментными пятнами и морщинами.

Кажется, сегодня, в Касьянов день, проклятье ведьмы нашло Дарена.

Сейчас

Зима подходила к концу. В этом году она оказалась короткой. Снег стремительно таял, искристыми сосульками свисая с покатой крыши. Солнце припекало, а в воздухе разливался теплый, особенный запах, какой всегда приносит с собой весну.

Аксинья, как солнышко, улыбкой освещала мою избу, в которой нас теперь жило трое: я, моя залетная птичка и Ждана. Вечерние посиделки в темноте под тусклый огонек лучины и громкие разговоры стали для нас обыденностью. Аксинья смеялась, и души наши оттаивали. Ни одной из нас так и не довелось быть матерью: Ждана оставалась невинной, а мое сердце все еще помнило, как под ним билась жизнь. Да только толку от этой боли, что так и не отболела? Аксинья же напомнила о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы нашлось в ней место для семьи.

— Мама Вета! — она влетела в избу запыхавшаяся, румяная, счастливая. — Весна скоро, мама Вета!

Я снова бросила взгляд за окно. Губы дрогнули в грустной улыбке. Скоро весна. А завтра — день, когда у моего желания выжить не осталось никаких причин, кроме мечты увидеть однажды, как в муках корчиться будет Дарен. Как боги заставят его сожрать свои внутренности, а после взойти на костер. Как гореть плоть его будет и не сгорать. И как в пламени этом я обрету покой и надежду, ибо и сама стоять буду рядом с чудовищем, что впустила в Сэтморт по глупости и злости своей.

— Завтра Касьянов день.

Ждана подошла неслышно. Теплые ладони опустились на мои вздрогнувшие от неожиданности плечи и притянули к себе. Тело, онемевшее от напряжения, расслабилось. И я сумела выдохнуть. Касьянов день. Очередной праздник. Очередной обрядовый день. Очередной повод для страха и ненависти.

— Еще одна возможность вывести Аксинью из Сэтморта, — вместо этого сказала я, отстраняясь от Жданы.

— Но разве он позволит?

Голос Аксиньи сорвался, а с лица схлынул румянец. Мы старались не говорить о Дарене без веской на то причины, но тревога не покидала ни одну из нас. Ждана начала все чаще постукивать ногой по полу, а я искусала все щеки в кровь. Аксинья же просто замыкалась в себе, и ни я, ни Ждана не знали, как ее расшевелить.

— И хотел бы помешать, но не сможет. Не в Касьянов день, — твердо вымолвила я, собираясь с мыслями. — Самое главное — не дать ему забрать тебя до полудня.

— А что происходит в полдень? — Аксинья тряслась от страха, но любопытство и сейчас взяло верх, вынудив ее подойти поближе и, опустившись на лавку, требовательно уставиться на меня в ожидании очередной интересной истории.

— Боги мало ведают о справедливости. Но и они не могут отказать истинно верующим и просящим.

— Так говорили деды наши и отцы. Так где они теперь, когда Дарен ногами проклятыми топчет землю нашу да кости, что под ней покоятся⁈ — резко выдохнула Ждана, выронив из рук кочергу. Та с громким стуком покатилась по полу. Мы переглянулись и криво улыбнулись. Уверена, каждая из нас вспомнила тот вечер, когда только боги уберегли Ждану от шрама от кочерги, брошенной моей рукою в подругу. Вечер, который изменил жизнь целой деревни.

— Так что все-таки происходит в полдень? — переспросила Аксинья, задвигая кочергу под лавку. Ее огромные глаза сверкнули в нетерпении. Кажется, она уже и забыла, что только что боялась завтрашнего дня.

Я присела рядом, тщательно расправляя на коленях подол сарафана. Ткань под пальцами никак не хотела разглаживаться и морщилась, как сморщилось со временем и мое лицо. Ждана опустилась напротив, подперев щеку рукой. Она знала обо всем, что сейчас произнесут мои губы. Да и как не знать, когда лишь этот день давал нам возможность выдохнуть и почувствовать себя живыми.

— После полудня в Касьянов день Дарен становится стариком. Дряхлым. Почти слепым. Слабым.

— И вы могли…

Аксинья осеклась и прикрыла рот рукой. Я знала о каждой мысли, что сейчас рождались в ее светлой головушке. И я не осуждала ее. Проблема была только в одном.