Открывалась дверь медленно, со скрипом. Пока я спала, сидя в неудобной позе, Карачун, не изменяя традициям, завалил Сэтморт снегом. Лишь сухие ветви голых деревьев и крыши изб чернели на белом полотне. Да сизый дым валил из растопленных печей, поднимаясь к смурному небу причудливыми струйками.

Громко поскрипывая и оставляя за собой глубокие следы, прошла там, где еще вчера виднелась вытоптанная тропка. Поднялась на старое крыльцо. Подлатать бы, да где силы найти. Постучала, стараясь не напугать.

Дверь распахнулась так стремительно, что я еле успела отпрянуть.

— Мама Вета! Живая! — радостно взвизгнула Аксинья, бросаясь мне на шею.

— Да что со мной станется-то?

— Я думала, думала…

Ее плечи дрогнули. Я неумело погладила пташку по распущенным волосам и взглянула на распахнутую дверь. В проеме стояла Ждана. Со скалкой в руках.

— Что здесь…

Договорить я не успела.

— Аксинья, ну-ка отойди от нее!

Моя девочка послушно отстранилась, и сразу стало зябко. Из избы повеяло теплом и ароматом свежеиспеченного хлеба. В животе, не видавшем еды со вчерашнего утра, заворочался голод. Но я лишь передернула плечами и, сделав шаг вперед, недоуменно взглянула на подругу.

— Что случилось, Ждана?

— Что случилось? — ее такой тихий, такой спокойный голос заставил насторожиться. Будь я волком, волосы на загривке уже стояли бы дыбом. О да, я знала эти интонации. И они не сулили ничего хорошего. Но чем я уже успела провиниться?

— Мама Вета! — попыталась вставить хоть слово Аксинья, но один взгляд Жданы, и моя пташка молча ринулась в избу.

— Может, закроете дверь? Хватит дом мой выстуживать. Чай, не лето.

— О доме вспомнила? А где ты была ночью, когда Карачун дом твой метелями обносил да ветром выстуживал?

— Я…

— Где ты была, ведьма старая? — скалка с гулким хлопком ударилась о ладонь. Аксинья выскочила из избы, накинула мне на плечи теплый пуховый платок и, виновато улыбнувшись, снова скрылась в доме. Дверь на этот раз она за собой прикрыла.

— У Дарена я была. Знаешь же.

— Знаю.

Снова гулкий хлопок.

— А еще я знаю, что ночь сегодняшнюю Дарен у Златы провел. Так где ты была?

— У Дарена…

Сказала, и осеклась. Так значит, не было мне надобности мучиться всю ночь на твердой лавке в ожидании того, кто назвался моим хозяином. Да и разве не хозяин он мне, коли я так бесхитростно ждала того, кто то бьет, то ласкает, словно дворовую собаку?

Ноги подкосились, и я осела прямо на заметенное снегом крыльцо.

— Глупая ты, Ветка.

Ждана села рядом и, притянув меня к себе, опустила подбородок мне на макушку.

— Мы ждали тебя. Ждали и волновались. Аксинья уже собиралась за тобой ринуться — еле уговорила до утра подождать. Уголек в печь твою принесли. В мою не успели уже…

Она как-то тяжело выдохнула.

— Тяжел год для меня будет.

— А перебирайся ко мне жить, коли мужа своего не убоишься.

Подбородок на моей макушке задрожал, выстукивая странный ритм. Приподняв голову, посмотрела на Ждану. Та смеялась.

— А чего мне муженька-то бояться? Убить не убьет,а долг супружний он и в первый раз стребовать побрезговал.

— Ждана… Но зачем? Зачем он тогда сватался к тебе?

Ее взгляд ожесточился. Лицо окаменело. Скулы заострились настолько, что, казалось, еще пара мгновений — и тонкая старческая кожа треснет, не выдержав костяного напора.

— Место отца моего нужно ему было. Вот и пошел путем тем, что полегче. Не барское то дело пороги чужие обивать да людям добро творить.

А мне вдруг тоже стало смешно. Слезы хлынули из глаз, замерзая раньше, чем успевали скатиться по дряблым щекам. Надо же, столько девок попортил — всю деревню. А жены своей законной и пальцем не коснулся.

— Значит, у нас всего две девицы в Сэтморте, Дареном не тронутые: ты да Аксинья.

— И если мы ей не поможет, то на одну девицу снова станет меньше, — мрачно ответила Ждана.

— Хотела ночью этой ее вывести. Одежду подготовила, узелок с едой собрала… И тут подгадил, ирод чужеземный.

— Пущай, все равно до ночи следующей не тронет он ее. А там и бежать легче будет. Сама знаешь, в день Касьянов даже Дарен наш силы не имеет. А теперь пошли греться в избу, покуда Аксинья сама со скалкой наперевес не вышла.

— А не выйдет. Нет больше скалки-то.

Но, вопреки словам, поднялась. В глазах на мгновение потемнело, и Ждана придержала меня под руку. Старческая рука на старческом локте. Слезящиеся мутные глаза напротив таких же слезящихся и мутных. Морщинистые лица, седые волосы. И любовь во взгляде. Все прошло и отболело, все простилось. А что не отболело — то уже и не отболит, сколько бы времени не минуло. Ждане не вернуть жениха, который и женихом не успел стать. Мне никогда не услышать крика собственного ребенка. И Богдана не увидеть тоже. Потому и держаться за прошлое больше не имеет никакого смысла. Только б Аксинью вывести из этого богами оставленного места. Только б…

Тогда

Воздух дрожал от мороза, а каждый вдох обжигал легкие. Я, стараясь не перетруждаться, взяла из поленницы дрова, набрала в подол щепок и скрылась за дверью избы.

В лицо дохнуло теплом, и по плечам побежали мурашки. На мгновение стало спокойно и уютно, как раньше, когда еще был жив отец. Грустная улыбка скользнула по губам, но не успела исчезнуть, как я почувствовала толчок. Малыш поддерживал меня. И тогда ладонь ласково погладила живот, а в груди небо вспыхнуло множеством звезд. Я не одна. Что бы ни происходило в Сэтморте — я не одна. А значит, во мне найдутся силы жить дальше.

Печка радостно затрещала, лишь только пламя коснулось деревяшек. Я накрыла на стол и тяжело опустилась на лавку. Поясница ныла с каждым днем все сильнее, а после того, как я попыталась сбежать из Сэтморта, и вовсе отнималась при каждом резком движении. Помогать мне было некому, а Дарен так и вовсе презрительно плевался всякий раз, как видел мой живот. Да и разве способен он был вынести саму мысль о том, что внутри меня проросло не его семя? Как еще только не вытравил плод, сама не знаю.

Я старалась не попадаться ему на глаза. Припасы в подполе подходили к концу, но я терпела. Мне не к кому было идти. Мне некого было просить. На всем белом свете нужна я была лишь самой себе, своему малышу да Дарену, который скалился при каждой нашей встрече и многообещающе растягивал в улыбке тонкие губы. Неужто думал, что стоит мне родить — и маленькая Лиззи радостно упадет в его объятия, с готовностью подставляя девичью кожу под острые пальцы и не менее острое лезвие?

Стук в дверь заставил оторваться от серого куска хлеба, который я, задумавшись, раскрошила по столу. Не стало Богдана — не стало и того, кто накормил бы меня мягкой горячей буханкой. Сглотнула вязкую слюну и крикнула:

— Заходи!

А сама внутренне сжалась, не зная, кого ожидать на пороге.

В избу, неся с собой свежий от мороза воздух, вошла Злата. Ничего не осталось от бойкой дочери кузнеца — ни громкого смеха, ни искорок в карих глаза, в коих когда-то плясало пламя, ни широкой улыбки. Еще одна причина винить себя. Еще один повод меня ненавидеть.

— Глупая девка ты, Вета.

Она прошла к столу, оставляя за собой на половицах мокрые грязные следы. На лавку с глухим стуком опустила тяжелая корзина, накрытая полотенцем. Красные узоры по холсту в этом доме смотрелись так нелепо, что мне стало смешно.

— Забыла, что ли? Мне имя другое хозяином нашим дадено. Нет больше Веты. Померла.

— Вета, Лиззи — едино все. Как есть, дура. Тьфу на тебя!

Злата махнула рукой и опустилась рядом с корзиной. Ее потухшие глаза внимательно впились в мои. Не знаю, что они там искали, да только сил выдерживать этот взгляд не было, и я опустила голову.

Злата тяжко вздохнула и, протянув руку, коснулась ледяными пальцами подбородка, заставляя снова взглянуть ей в глаза.

— Дитя раньше времени скинуть хошь?