Наш тихий разговор прервал стук в дверь. Я вздрогнула, как и всякий раз, когда в дверь стучали. Обычно после таких звуков мне надо было идти к Дарену. И сердце заранее начинало колотиться о ребра с такой силой, что казалось — пробьет грудную клетку и свободной пташкой вырвется на волю.

— Я открою.

Мой голос прозвучал надсадно и хрипло. Я не хотела пугать Аксинью, но, кажется, у меня не вышло.

Стук повторился. Дрожащие ладони коснулись ручки двери. Взгляд зацепился за тонкую сеточку морщин, покрытое царапинами дерево, сбитый порожек. Глубокий вдох — и дверь нараспашку, впуская в избу пушистые хлопья снега, что разыгрался не на шутку.

— Ждана?

— А ты кого ждала?

Подружка отодвинула меня в сторону и прошла в дом так свободно, словно была тут хозяйкой. Я облегченно выдохнула и снова улыбнулась.

— Я тут у вас решила на ночь остаться, вы не против?

— Да нет, конечно!

— Вот и хорошо. Чем дальше от Дарена, тем лучше, — пробормотала себе под нос Ждана, но я ее услышала.

— Я…

Но не успела сказать ни слова, как дверь снова отворилась, но в этот раз с размаху стукнувшись о стену. Мой ветхий домишка пошатнулся от удара.

— Все в сборе? — Дарен остановился в дверном проеме и облокотился на стену, даже не думая закрывать дверь. Снег, медленно оседая на полу, таял, оставляя лужицы. Ветер взметнул занавески, сорвал с полена сухоцветы и бросил их мне под ноги. И принес запах Дарена, от которого скрутило внутренности и бросило в дрожь.

— Я собирался в Карачун провести обряд. Сэтморту давно нужна свежая кровь, да и девчонку ты раскормила для меня. Не так ли, милая моя Лиззи?

Он облизнул тонкие губы, и внутри меня снова заворочалась ненависть.

— Но вам повезло. Месяц выдался суровым. Подождем, пожалуй, до следующего праздника. Надеюсь, моя невеста не против?

Он кинул плотоядный взгляд на Аксинью, а я еле подавила в себе порыв подскочить с места и заслонить ее собой. Знала — коли покажу, что волнуюсь — и Дарен наплюет на мороз. Лишь бы сделать мне больно — возьмет Аксинью прямо на снегу под отблесками праздничного костра.

— Ладно… — протянул он, не дождавшись ни испуга моего, ни злости. — Лиззи, ты со мной. Остальные могут и дальше… — и презрительный взгляд упал на полено, — играть с деревяшкой.

И вышел, не дожидаясь меня. Я злить его не стала. Подхватила с лавки шубку, коротко кивнула Ждане и вышла следом.

Тогда

После ночи с Богданом я понесла. Мне не нужно было ни знахарей, ни бабок, чтобы чувствовать, чье семя проросло в моем нутре. Любовью наполнялась каждая клеточка, и мне снова хотелось жить. Жить, несмотря ни на что.

После того ужасного вечера, разделившего жизнь на «до» и «после», я пряталась в избе и не откликалась ни на стук, ни на звук своего имени.

— Вета! Вета, открой!

Богдан долбился в дверь, как и каждое утро, вот уже которую седмицу. И душа моя рвалась к нему… Но голова оставалась холодной. Я не хотела видеть в любимых глазах ни разочарования, ни отвращения. Я знала — такую любить нельзя. А жалость мне была ни к чему.

— Вета, да открой же ты…

Громкие крики сменились отчаянным шепотом. Он проникал в уши сквозь крепкие бревна, бередил сердце и память. И однажды я не выдержала.

— Да что ты ходишь каждый день под окнами, житья не даешь⁈

Я захлебывалась рыданиями, пока дрожащие пальцы открывали дверь. Внутри словно все выстудило, и только сердце, непослушное и глупое, горело тлеющим огоньком.

— Не нужно мне ни жалости твоей, ни сочувствия!

— А любви?

Он аккуратно перехватил мои трясущиеся ладони и, сжав их в своих — больших и теплых — приложил к губам. Васильковые глаза взглянули на меня из-под дрогнувших ресниц, а губы тронула боязливая, осторожная улыбка:

— А любви моей тебе тоже не нужно?

И я, упав на колени прямо там, на пороге, зарыдала еще горше. О своей глупости, о погубленной жизни, о потерянной подруге. Богдан присел рядом, прижав меня сильнее к груди.

— Тише, тише, моя Веточка рябиновая, любушка моя.

— Он… перед всеми… И ты видел… Я же грязная теперь.

— Ты любимая.

Голос его звучал твердо и без капли сомнения. Словно перед ним не сломленная и сломанная я, а кто-то другой.

— Ты любимая. Прежде и после.

Богдан наклонился, чтобы заглянуть в глаза. По сердцу полоснуло этим взглядом — прямым, горячим.

— Ты любимая, и ничто этого уже не изменит.

И я поверила ему. Потому что очень хотелось верить.

А потом Дарен разошелся не на шутку, потому что не было ему преград. Отцы отдавали дочерей, мужья — жен. Кто выменял родных на корову, кто — отдал просто так. И однажды очередь дошла до совсем молоденькой девчушки — дочки Марфы. А Марфа была ведьмой. Уж как просила она, как заклинала… Но в семье мужчина хозяин, даже если ты ведьма. Так и прокляла Марфа Сэтморт.

Богдан умер последним. Я сидела у его кровати на старой мельнице, утирала пот с бледного лица, ловила последние улыбки. А он держал обессиленные руки у меня на животе — малыш толкался в отцовские ладони, упрашивая того держаться, дождаться его.

Но Богдан не дождался. Внутри все заледенело, когда пришлось закрыть веки, под которыми навсегда потух васильковый взгляд. Я опустилась на пол и тихо завыла, пытаясь подавить рыдания. Малыш аккуратно толкнулся и затих. Обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону. В груди жгло так, что хотелось удавиться, но теперь у меня был наш ребенок. Теперь мне нужно было найти силы жить.

Я вытерла соленые щеки, чувствуя, как горчит на губах, и поднялась с пола. Живот заныл, а поясницу скрутило. Накрыв тело Богдана, я подхватила длинный подол и устроилась на подушках у печки — там было тепло. Боль сразу отпустила, но на сердце легче не стало.

— Не увидишь ты отца своего, милый. Не возьмет он тебя никогда на руки, не прокатит на плечах своих. И петушка на ярмарке не купит.

В уголках глаз снова собирались непролитые слезы. Но я запретила себе плакать.

— Я расскажу. Я все расскажу тебе о папке твоем. Ты только родись здоровым, крепким, как он. А уж я тебя любить буду. Уже люблю.

Хоронили Богдана с особым почтением. Все, оставшиеся в живых, помнили, как вступался он за каждую, получая свои неизменные десять ударов розгами. Все надеялись, что минует его проклятие. Не миновало.

— И охота вам, девкам, заморачиваться…

Этот тихий голос я узнала бы из тысячи. Изнутри начала подниматься тошнота, а по венам полился тягучий яд. Была бы змеей — укусила бы. Была бы зверем — растерзала. Но я оставалась просто женщиной.

— Издох, и ладно, не первый, чай. Зато последний.

В ладонь толкнулся малыш, успокаивая. И я задержала дыхание, стараясь расслабиться. Ради него. Девки молчали, но продолжали обряд. Спорить с Дареном боялись. Мое бесстрашие тоже прошло, как только во мне зародилась жизнь. И я должна была ее сберечь, даже если пальцы ломит от желания вцепиться в эту звериную морду, что по ошибке называют лицом. И я берегла.

— А ты, Лиззи, все надеешься выносить этого выродка?

Я сцепила до скрипа зубы, не переставая складывать в домовину дары и поминальную еду. Всех остальных мужиков хоронили как придется — не осталось добрых чувств у девок ни к отцам, ни к женихам, ни к мужьям. Сыновья, слава богам, уехали из Сэтморта раньше, чем на него обрушилась кара. Для Богдана же срубили домовину.

— Маленькая моя и глупая девочка, — холодные пальцы Дарена схватили меня под локоть, и сухие губы коснулись ушей. По телу побежали мурашки. От страха и отвращения. Но я молчала, боясь разозлить его нечаянным словом. — Завтра ты придешь ко мне и будешь моей. Мало в тебе покорности и смирения. Мало. Но это завтра. Сегодня можешь скорбеть. В последний раз.

А потом он ушел. А я гладила живот и тихо молилась, чтобы боги помиловали нас. И просила о смерти Дарена.

Когда он ударил меня в первый раз, я стерпела. Только прикрыла живот и зажмурилась, мысленно продолжая успокаивать малыша. Уже тогда надо было попытаться сбежать, но куда я могла сбежать из собственного дома? Оттуда, где похоронены родители мои и Богдан? Оттуда, где каждая коряга имеет цену и значение? Вот я и осталась. Спряталась в избушке, старательно зализывая раны. А по ночам, стараясь не рыдать, тихим голосом пела колыбельные, чувствуя, как внутри ворочается наш ребенок.