Жданы в избе не было, как не было и любого намека на то, что она здесь когда-то находилась. Печка стояла холодная, стол — пустой. И пахло даже как раньше — одиночеством.

— Наверное, привиделось.

Сказала, и сама себе не поверила. Разве без чужой заботы смогла бы я выжить? Если бы никто не кормил, не поил, не обрабатывал раны? Но чтобы пришла та, кого в одночасье лишила я права на счастье? В это душа моя поверить тоже была не в силах.

Аккуратно спустив ноги на пол, медленными шаркающими шажками подошла к кувшину с водой. Тошнота, поднявшаяся к горлу, заставила подумать о еде. На печи заметила горшочек. Приподняла крышку и обмерла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие слезы. Он доверху был наполнен кашей.

Рот затопило слюной, и я, схватив деревянную отцовскую ложку, принялась, не жуя, глотать кашу. Вместе с кашей глотала и нечаянные, виноватые слезы. Теперь я точно знала, что должна выжить. Выжить, чтобы отомстить за весь Сэтморт.

И когда Дарен будет гнить заживо, я окажусь с ним рядом, деля и вину, и наказание. Но только лишь я одна.

Ждану я увидела на рассвете в Ярилин день. Она стояла красивая, в белой рубахе до пят. Раннее солнце бликами рассыпалось по огненным волосам, серебрилось в седых прядях. А Ждана упала на распаханное поле и покатилась по нему, собирая рубахой и волосами комья земли, зеленые травинки сорняков и росу с них. Я, шумно выдохнув, покатилась следом за ней.

Когда мы оказались рядом, раскинула руки в стороны и, зажмурившись от страха, сказала:

— Спасибо, что выходила.

Ждана окинула меня недоуменным взглядом, фыркнула, как кошка, и бросила в ответ:

— Не знаю, о чем ты. И, пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной.

Когда она, сломанная, но не сломленная, уходила с поля, высоко подняв голову, солнце все так же целовало пряди ее волос. А я сидела посреди распаханной земли в мокрой грязной рубахе и онемевшими губами шептала молитвы. За Богдана и моего малыша. За Ждану. И за Сэтморт.

Но боги в который раз меня не услышали.

Сейчас

Вместо веселого заливистого смеха дом мой теперь наполняла тягучая напряженная тишина. Ждана продолжала хлопотать по дому, я — печь для Дарена хлеб да пироги. И только Аксинья, съежившись, сидела за печкой, почти не показываясь. Она осунулась и снова стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Даже щеки спали, четче обозначились скулы. А на любые слова и вопросы в ответ звучало молчание. Тяжелое. Давящее.

— Перед многими виновата я, Ждана. Но разве и перед ней провинилась? — раз за разом спрашивала у подруги, прижимая руку, покрытую старческими пятнами, к груди. С каждым днем там все сильнее кололо. И казалось, что вот-вот сердце остановится. И прежде рада была бы, а теперь уговаривала его подождать еще немножко, потерпеть. И оно нехотя, но билось.

— Страшно ей, Вета. Ребенок еще Аксинья наша. Не будь строга к ней. Потерпи.

— Ярила Вешний скоро. Прощаться нам скоро и надеяться, что никогда больше не свидимся. А мне и памяти останется на пару седмиц. И целая седмица — о том, как сидела она за печкой и глазами своими озерами злобно зыркала.

От улыбки морщины на лице Жданы стали еще отчетливее и глубже. Она уселась напротив и принялась перебирать крупу. Пальцы, скрюченные от старости, двигались по-привычному быстро. Направо — хорошие зернышки, налево — шелуха.

— Обида моя к тебе десятилетиями проходила. Дай ей еще время.

— Сколько⁈ Разве осталось оно еще, время это? Скоро росу собирать на Ярилин день да поле распахивать. Праздник плодородия да мужской силы — лучший день для обряда. И надо Аксинью вывести до того, как Дарен решит наконец-то обзавестись новой невестой.

— Так и выведем. Не о том беспокоишься, Вета.

Я накрыла полотенцем тесто и поставила его подниматься. Руки, покрытые мукой, пахли кислой закваской. И я знала — лучше хлеба в Сэтморте уже не будет. Потому что меня учил его печь Богдан.

— А о чем мне еще беспокоиться?

Ждана оторвала взгляд от крупы и, подперев щеку кулаком, внимательно посмотрела на меня. Из приоткрытых ставень дохнуло теплым ветром. Теперь, когда Аксинья не разговаривала со мной, я часто выходила по вечерам на крыльцо, садилась на нагретые за день ступеньки и старалась вдохнуть полной грудью. Слева постоянно кололо, и сделать глубокий вдох не получалось. Но вслушиваясь в стрекот первых сверчков, я медленно расслаблялась и снова начинала верить в лучшее. Не для себя — для той, что который месяц таит обиду. Мое лучшее осталось в той жизни, что уже никогда не сбудется, как и болото не превратится снова в чистое озеро. Как колодец снова водой не наполнится, а колышек на солнечных часах не срастется поломанными половинками.

— О том, как жить дальше будешь. Дарен прощал тебе многое, сама говорила. Но этого… Этого не простит.

— Нам ли страшиться того, что не избежать? Смерти жажду сама, но знаю, что не умру. А боли… Боли я давно уже не боюсь. Устала бояться.

Ждана вздрогнула, несколько крупинок упало на пол:

— Он умеет быть жестоким.

— Я знаю, — губы улыбнулись, однако глаза остались холодны и спокойны. — Но самую большую боль в жизни своей я уже пережила. А тело… Над ним одним лишь Дарен и властен.

— Может, мне тогда остаться? — вдруг раздался из-за спины тихий, шелестящий голос.

Аксинья, про которую мы забыли, вышла из-за печки и теперь смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами, теребя подол рубахи. Сегодня она заговорила со мной впервые с Касьянова дня.

— Я не отдам тебя ему.

Слова, словно камни, упали между нами. Я сделала шаг навстречу. И теперь оставалось ждать, примет ли Аксинья мою помощь. Поверит ли в нее.

Все эти полтора месяца, пока снег превращался в зеленые ростки, а солнце начинало жарить все сильнее, я изо всех сил держала Дарена подальше от своей избы. Сама прогуливалась до того, что было когда-то озером, хотя суставы ныли, а стопы сводило судорогой от долгой ходьбы. Несколько раз приносила пироги к мельнице и нарочито выказывала недовольство, но оставалась, когда Дарен хотел моего присутствия рядом. А он хотел всегда. Лезвие больше не скользило в танце по моей коже, но губы все еще оставляли на теле липкие влажные следы. И Дарену было не важно, что телу этому вот-вот рассыпаться прахом по земле. Словно он, глядя на седые тонкие волосы и сгорбленную спину, все еще видел пред собою молодую зеленоглазую девицу. Я делала все, что могла, чтобы Дарен не вспоминал про маленькую наивную пташку, притаившуюся в моем доме. И то ли у меня получалось, то ли Дарен оказался хитер, но ни слова о ней с самого Касьянового дня так и не прозвучало.

— Он убьет тебя.

Аксинья всхлипнула и кинулась мне на грудь. Тонкое девичье тело сотрясалось от рыданий, а я гладила свою пташку по волосам и счастливо улыбалась.

— С твоим появлением в жизни моей снова возник смысл. Мне не страшна смерть, ты же знаешь. Лишь бы хотя бы тебя уберечь. Чтобы глаза-озера твои плакали только от радости, а в сердце память о нас добрая сохранилась.

— Я никогда не забуду вас.

Мы со Жданой переглянулись и одновременно на миг прикрыли глаза, словно договариваясь между собой. Теперь я не боялась Ярилы Вешнего. Теперь я его ждала.

Рано поутру, не успев даже умыться, мы втроем ринулись к невспаханному еще полю. На краю его валялся чей-то заранее принесенный плуг. Капельки росы призывно блестели на травинках, звали к себе. Каждый в Сэтморте знал — покатайся по утренней росе в Ярилин день, и жизненной силы да здоровья тебе прибавится.

— Ой как хорошо, как дышится!

Аксинья раскинула руки по сторонам и зажмурилась довольно, как кошка, подставляя лицо первым лучам. Мы со Жданой лежали рядом. Молодые, красивые. Рыжие пряди ее переплелись с моими русыми, а ладонь ее крепко держала мою. Две подруженьки, разделившие долю нелегкую. Две реки, что судьбинушка в одну слила. Только вот воды одной чистые, у второй же — гнилью перепачканные. Да не делают различия боги, ни одну к себе да не приберут. Да и солнце светит обеим одинаково.