Темна в озере вода,

Лунный свет не серебрится.

Спи, кровиночка моя,

Спи, а я богам молиться

Буду, чтоб ты смог родиться.

Спи, волчонок, крепким сном,

Ветер в окна гулко бьется.

Твой отец в краю чужом,

Там, где солнце не проснется.

И он больше не вернется.

Там потерян след его,

Птица камнем в воду канет,

На крови горит клеймо,

Зверь на лапы припадает.

Спи, пока он нас хранит

И от горя защищает.

А потом Дарен пришел снова. Наступил сапогом мне на грудь, когда я упала, стараясь сбежать от цепких пальцев. Каблук больно впился в кожу, вдавливая ее в ребра, оставляя на ней отметины. И я застыла от страха за свое дитя, ведь если сейчас каблук сдвинется вниз…

— Ты совсем дурная, да?

Голос у Дарена был ласковый, тихий. Не знай я его — могла бы и обмануться сладкими речами, что лились из поганого рта.

— Я же говорил, я же предупреждал. Ты моя, Лиззи, только моя. Нет у тебя ни отца, ни матери, ни мужа. Только я и моя милость. Только я у тебя и есть.

Он опустился передо мной на одно колено и почти нежно провел рукой по щеке вниз, большим пальцем цепляя губы. Я замерла без движения, боясь даже вдохнуть.

— Так почему ты не ценишь моей милости, Лиззи?

Пальцы вдруг резко и грубо вцепились в мой подбородок, пока голос его продолжал литься медом, разъедая ядом все, чего касался.

— Наверно, надо тебя поучить? Научить уму-разуму, послушанию. Да, Лиззи?

И ненавистные руки скользнули ниже. А я лежала ни жива, ни мертва. Не отвечая, не сопротивляясь. Сквозняк морозил поясницу, деревянные половицы занозами вонзались в нежную кожу, пока его ладони продолжали исследовать мое тело на прочность.

Когда он ушел, громко хлопнув дверью, я так и не встала. Сил не было. Живот ныл, бедра немели, а во рту стоял привкус железа. Дарен любил укусами метить свое. Тогда я и решила бежать.

Собрала в корзину еды и пару рубах, закуталась в теплую шубу и, прикрыв на мгновение глаза, попросила удачи и благословения у богов и отца. А потом стремительно вышла за дверь, боясь, что если задержусь еще хоть ненадолго, то уже не решусь.

Погода стояла безветренная и тихая. Голые деревья, словно частокол, возвышались над избами. Белое полотно под ногами еле слышно поскрипывало, и скрип этот, казалось, был слышен по всему Сэтморту. И я не выдержала — рванула на заплетающихся от ужаса ногах к озеру. А озеро было так же безмолвно, как и все вокруг. Толстый лед потрескивал от каждого моего шага, разрывая звуком тишину. Я старалась не отрывать ног ото льда и скользила, оставляя после себя поблескивающие, сверкающие полоски. По ним Дарен легко мог меня найти, но… Сил заметать следы не было.

Уже через несколько десятков шагов я пожалела, что не попробовала сбежать раньше. До того как во мне пробудилась жизнь, а озеро намертво покрылось мутной пленкой. Будь сейчас осень — я бы просто села на лодку, что и теперь ютилась на берегу, спрятанная под снежным покровом. Но я тогда не сбежала, поэтому сейчас еле шла, переставляя отекшие ноги и чувствуя, как начинает отниматься поясница.

Через озеро я так и не перешла, наткнувшись на невидимую стену.

— Что…

Руки шарили по воздуху, стараясь нащупать конец этой стены, пока я лихорадочно пыталась понять, что происходит. Малыш недовольно толкнулся, словно просил уже снова прилечь и успокоиться, но ложиться было некуда. Да и спокойствия никакого я не чувствовала. Только дурнота поступала все сильнее. Так я поняла, что здесь путь к свободе мне не найти. Поудобнее перехватила корзину и пошла назад, надеясь, что из Сэтморта выведет другая тропа.

Не вывела. Ни одна из.

Сейчас

Карачун Ждана и Аксинья встречали без меня. Я сидела в темноте полуразрушенной мельницы и смотрела сквозь щели в стенах, как на площади полыхает костер. Тот самый, что должен был даровать тепло каждому дому. Вот только Дарену не нужны были ни тепло, ни свет. Он, как паук, свил себе гнездо в том месте, где я когда-то была счастлива. Словно зная, что так сделает еще больнее. А делать больно он умел. И любил.

— Думаешь, я чудовище?

Он появился из темноты внезапно. Я бы дернулась от испуга, если бы были силы. И снова вонзила бы ногти в его бледное лицо, если бы не Аксинья. Все повторялось — я снова притворялась покорной ради другого.

— Думаю, что ты заигрался, Дарен, — вместо этого ответила я, не отрывая взгляда от всполохов костра.

— Я просто беру то, что мое по праву.

— Твое? — я в изумлении уставилась на него, забыв, как дышать. Хотелось смеяться, но не от счастья. — В Сэтморте нет ничего твоего.

Один по-кошачьи ленивый шаг, и вот уже на моей шее снова сжимаются длинные тонкие пальцы. И я знаю, что в них хватит силы переломить позвонки.

— Думаешь, что если ты не можешь умереть — значит, я не могу сломать тебе эту нежную прекрасную шейку?

— Нежную? — голос сипло прорывался через стиснутое горло. — Дарен, я старуха. Давно уже не юная дева.

Я позволяла себе насмехаться над ним, потому что знала — шею он мне не свернет. Возможно, я единственная, с кем Дарен еще что-то чувствует.

Пальцы сжались сильнее.

— Сегодня ты молодая. Все в тебе так же, как в нашу первую встречу. Я уже тогда понял, что мы похожи.

— И чем же мы похожи? — устало выдохнула, как только его руки переместились с шеи на талию. Стоило ему наклониться ниже, как в нос снова ударил запах чеснока и плесени. Глаза заслезились, и я несколько раз сморгнула.

— Мы чудовища. И нам это нравится.

— Чудовища…

Да, наверно, я чудовище. Под ребрами заныло, стоило вспомнить, как я обошлась со Жданой. И Дарен прав, мне нравилось видеть, как глаза ее наполняются слезами, а губы сжимаются в тонкую полоску от бессилия. Нравилось знать, что она страдает. Нравилось быть той, кто правит чужую судьбу там, где боги не удосужились. Делает ли это меня чудовищем? Несомненно.

— И все-таки разница есть.

Без лишней суеты руки мои перекидывают на грудь косу, старательно пряча за волосами фигуру. Была бы замужней — носила бы две косы. Но женой я так и не стала. Лишь опороченной невестой. Мертвой невестой.

— Мне не хочется оставаться чудовищем.

Дарен в ответ только усмехнулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. А я так и не узнала, для чего он меня звал.

Где он пропадал весь день и всю ночь — мне было неведомо. Я не рискнула и не стала возвращаться в свою избу, но и здесь нашла, как почтить богов. Не оттого, что продолжала верить в них или надеяться на высшую милость, нет. Просто привычные действия успокаивали. Пока руки при помощи ножа аккуратно обтесывали старое полено и вырезали на нем знакомые с детства узоры, сердце снова медленно сжималось, сворачивалось в комочек и леденело. Я чудовище. И вины с себя не снимаю, но где были боги? Чем так провинилась наша деревня, что столько женщин вот уже несколько поколений не могут найти покоя ни телу, ни душе? Наши боги — мертвые боги. И сдохнуть мне, если и они не заслужили такой участи.

Нож неловко скользнул по деревяшке, оставляя за собой изломанный порез вместо очередного завитка. Запахло вязкой смолой, и на шершавой древесной коже выступила прозрачная слеза. Откинув нож в сторону, я с кряхтением подняла онемевшие руки к волосам и сорвала с кончика косы ленту. Зеленая, когда-то она красиво оттеняла мои уже выцветшие глаза. Обмотав лентой полено, завязала красивый бант. А потом поставила деревяшку на стол и, уронив голову на сложенные руки, прикрыла глаза.

Утром, стоило только первым солнечным лучам пробиться сквозь закрытые ставни — подняла на ноги дряхлое тело и на полусогнутых ногах сделала шаг к двери. Толкнула ее руками, бедром — та не поддалась. Отворить ее вышло только с седьмой попытки.