— И что же теперь делать? — вторя моим мыслям, спросила Аксинья.

Она тихо сидела в углу, стараясь не привлекать моего внимания. Словно именно оно было для нее опасно. Глупая, глупая маленькая девочка.

— Сидеть в избе и нос на улицу не показывать. Коли Дарен тебя найдет — делать нечего, выйдешь. А пока побереги честь и жизнь свою. Другой не будет.

— Мне страшно.

— Поверь, тебе есть, чего страшиться.

Голос мой прозвучал грубо, и мне вдруг стало жалко эту девчонку так, словно она была моей дочерью.

— Я костьми лягу, но буду за тебя стоять до последнего.

Аксинья вдруг хихикнула в кулак:

— Костьми. Это потому, что ты старая? — и она засмеялась уже в полный голос.

— В смысле, рассыпаюсь на ходу? — уточнила я, после чего меня тоже одолел хохот. Легкие пылали от недостатка воздуха, а челюсть начало сводить от улыбки, но я продолжала смеяться. И в это мгновение впервые за многие годы почувствовала себя живой. И тогда пообещала себе, что выведу Аксинью из Сэтморта, чего бы мне это ни стоило.

Дарен нашел ее уже через несколько дней. Я возвращалась от Златы с тушкой зайца в руках. Удивительно, но пусть над Сэтмортом не летали птицы, в окрестностях все еще водились зайцы. И мой рот уже наполнялся слюной, когда я представляла, как разделаю его и протушу в горшочке мясо вместе с овощами и пряностями. И уже около крыльца я услышала его — пронзительный испуганный крик.

Заяц упал камнем под ноги, но я, взлетая на крыльцо, этого даже не заметила. Как не заметила и боли в старом теле. Только рассохшиеся ступеньки скрипнули с укором, мол, Вета, беречь себя надо. Кто, если не ты?

— Дарен⁈

Он сидел прямо на обеденном столе и выводил лезвием на дереве витиеватые узоры. Те самые, что не раз вырезал на моем теле. Мертвая деревяшка или живая кожа — ему не было разницы. Все мы для него оставались просто забавой, которая никогда не надоедала.

— Пришла, моя маленькая Лиззи.

Аксинья прижалась спиной к печке и не двигалась. Кажется, даже не дышала. И только ее огромные глазищи сверкали непролитым слезами. Он же встал медленно, подошел и замер, словно змея, готовящаяся к прыжку. Меня снова окатило холодом, и по венам побежал страх.

— Почему ты не сказала, что в клетку залетела новая птичка? Да еще и такая певчая?

— Потому что это не твоя птичка, Дарен.

Слова слетали с языка быстрее, чем я успевала испугаться этих слов. Я знала, что не умру. Он знал, что любимее игрушки ему не найти. Да и как найдешь, если я единственная раз за разом оживала? Оторви руки, ноги, голову — все склеится, зарастет, забудется. А сердце, полное ненависти — останется.

Дарен резко схватил меня за подбородок цепкими пальцами, впиваясь в кожу до синяков — как мне были знакомы эти прикосновения. Хотелось в ответ впиться ногтями ему в лицо, разодрать его до крови и мяса, но я знала: позволю себе вольность — отыграется. И в этот раз не на мне. Поэтому и стояла спокойно, пока бесцветные глаза шарили взглядом по моему лицу в поисках страха и боли.

— В Сэтморте все мое. Ты даже смерти себе позволить не можешь, глупая.

Его ласковые слова змеиным шепотом проникали в уши, заставляя внутренне содрогаться. А он тем временем наклонился ниже, почти касаясь губами впадинки за ухом.

— Все мое. И ты — моя.

Я кинула взгляд на Аксинью, что стояла ни жива, ни мертва, и промолчала. Не стала говорить, что и он не может ни умереть сам, ни меня убить. Пусть, пусть верит в свое всесилие, лишь бы не заметил, не вспомнил, по чью душу пришел в мою избу.

— Птичку покормить и одеть. Я пока не решил, что с ней делать.

Дарен оглянулся, окинул Аксинью взглядом с головы до ног и кивнул каким-то своим мыслям.

— Да, не в моем вкусе. Тощая слишком. Откорми ее, что ли, моя маленькая сладкая Лиззи.

И, оттянув назад мою седую тонкую косу, оставил на дряблой шее прощальный слюнявый поцелуй. И вышел.

— Это… этот… это…

Аксинья кинулась ко мне, захлебываясь в рыданиях, едва за Дареном закрылась дверь.

— Это не я, честно…Я тихо сидела, как ты велела, — шептала она, уткнувшись в мою впалую грудь. И тело ее сотрясалось от ужаса.

— Все в порядке, маленькая.

Мои руки ласково гладили ее по волосам, по плечам, по спине. Я не успела побыть матерью, но сейчас будто гладила свое дитя.

— Все будет хорошо, девочка, все будет хорошо.

Но будет ли, я не знала.

Тогда

Наступила осень, но урожая больше не стало. Люди начали роптать. Всей деревней гнули спину, надеялись, что страшный ритуал Дарена помог. Особенно надеялся кузнец. Вот только надежды все осыпались пеплом, когда однажды поутру каждый обнаружил у себя дохлую живность или птицу. Злата же только посмеялась, горько и зло.

Я ходила к ней тогда. Старалась утешить. Но она лишь сильнее натягивала на пальцы рукава рубахи и ниже опускала глаза.

— Вета, оставь это, все пустое.

— Но…

— Я порченная. Замуж теперь никто не возьмет, а ему я и даром не нужна. И зачем только отец согласился…

И Злата снова плакала. Слезы эти падали вниз, терялись в складках ее одежды, но не облегчали ее страданий.

— Он ответит за все.

Я говорила уверенно, потому что верила — зло должно получить по заслугам. И я — получу. Мне не было страшно. Страшнее — понимать, какое чудовище я впустила в Сэтморт. И видеть, как за мои грехи расплачиваются другие.

— Иди, Вета, иди.

И я шла. Так заканчивался каждый наш разговор.

Вот и теперь я услышала в ответ такие знакомые слова: «Иди, Вета». Но дойти до порога не успела: дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались теплый ветер и косой осенний дождь. И он.

— Ну здравствуй, Веточка.

Я скривилась в ответ. Так меня мог называть только Богдан. Тот, от чьего голоса я расплывалась в глупой улыбке. Тот, кто верил мне, как себе. Тот, кому не поверила я.

— Я тебе не Веточка, Дарен.

Пальцы больно впились в ладони, оставляя на коже ровные полумесяцы, но голос остался спокойным. Кто бы только знал, каких усилий стоит мне это спокойствие. Внутри словно крутились жернова, перекручивая внутренности, выворачивая их наизнанку. И видят боги, я держалась из последних сил. Злата же забилась в угол, словно старалась слиться со стенкой. Но в этом не было необходимости. Пристальный взгляд Дарена следовал за мной, ловил каждое движение, каждый вдох и выдох, будто и пришел он в дом Златы не ради нее, а за мной.

— В этом деревне ты для меня та, кем я хочу тебя видеть. А я хочу тебя видеть своей.

— Ч-что?

В ушах зазвенело, а потом все звуки пропали. Дарен что-то еще говорил, но я видела только, как двигаются его губы, а изнутри поднималась тошнота. Я оперлась руками о стол, стараясь удержаться на месте. В голове билась только одна мысль: «Это мне просто послышалось. Просто послышалось».

— Ты слышишь меня? — жесткий холодный голос вернул меня в реальность. — Сэтмор дохнет, как и ваша живность. Нужен новый обряд и новая жертва. И я хочу тебя.

— Я не согласна. У меня нет ни отца, ни мужа. И ты не можешь мне приказать.

— Не могу. Но ты сама смиренно примешь свою участь, поверь мне.

— Тебе нечего мне предложить. И напугать тоже нечем.

Дарен расслабленно приблизился ко мне, пока Злата через раз дышала в углу. А потом больно вцепился пальцами в подбородок, поднимая его вверх:

— Ты это сделаешь, Вета, а не то…

— Я не боюсь смерти, — с вызовом ответила я.

— Своей — не боишься. А чужой?

И я сразу поняла, за чью жизнь он предлагает мне расплачиваться своей. Предлагает, зная, что я не смогу отказаться. Что обязательно соглашусь. Пойду босиком по углям, кинусь в омут, отдамся ему перед всей деревней, ему же на потеху, лишь бы он не трогал того, за кого и умереть не жалко. Лишь бы не трогал.

Одинокая слезинка скатилась по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Дарен провел по ней костяшками пальцев, почти нежно, почти ласково. А потом наклонился и слизнул еще одну слезинку.