В звенящей тишине девушки заняли свои места и так же молча принялись вкушать угощения, что готовили всей деревней. Вон хлеб да пироги, что я вчера с самого ранья пекла для сегодняшнего дня. Вон — запеченные тушки, добытые Златой. В кувшинах молоко, которое сегодня уже успела надоить наша новая пастушка. Прошлогодние яблоки и ягоды, собранные под внимательным приглядом Олеси. Блестящий самовар, что принесла из дома Мила. И даже рябая Аленка не осталась без дела. Я видела, как Дарен подносит к губам кружку с медовухой по рецепту Аленкиного прадеда. Отпивает, и одобрительно улыбается. Аленка выдыхает с облегчением и больше не смотрит ни на Дарена, ни на меня, ни на лавку.

Звезды рассыпаются по небу, когда Дарен наконец-то встает и широким шагом направляется к центру площади. Девушки разжигают костры по краям. Мила достает свирель, и над Сэтмортом разливается жалобная протяжная мелодия.

— Лиззи, где моя новая пташка?

Он шарит взглядом по площади, стараясь отыскать меня. Но меня искать не надо. Я выхожу к нему, не опуская глаз. Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Ждана в последний момент хватает меня за руку, стараясь то ли удержать, то выйти и разделить со мной мою участь… Но я мягко разжимаю ее пальцы на своем запястье. Это я впустила Дарена в Сэтморт. Мне и нести ответ перед богами. И перед самим Дареном, коли богам так угодно.

— Улетела птичка твоя, Дарен.

Голос звучит твердо и насмешливо. Я вспоминаю все, чего лишилась, и последние капли страха отступают. Мой отец ушел к прадедам. Мой любимый — не увидел своего сына. Мой сын — не сделал и вдоха на этой земле. И даже озеро мое, моя душа — превратилось в вонючее зеленое болото. Так чего бояться мне, коли все, чего еще может лишить меня Дарен — это жизнь и целые кости?

— Птицы всегда улетают, если не посадить их в клетку и не подрезать крылышки.

Он угрожающе наступает. И в лунном свете бледная кожа его да водянистые глаза становятся почти бесцветными. Да и сам Дарен больше похож на злобного духа, что вырвался за пределы Нави, чем на человека.

— Так отчего же ты, милая моя Лиззи, не удержала птичку? Надо было-то всего-навсего переломать крылья да лапки, чтоб не только не взлетела, но и убежать далеко не смогла. А теперь что, Лиззи?

Еще шаг, и пальцы смыкаются на моем горле. Так привычно, что уже не страшно. Где-то за спиной всхлипывает от ужаса Ждана. Звезды осыпаются с небосклона над головами. И я знаю — это знак от богов. Ярило привел скот в Сэтморт. Хранители объявились впервые за долгие-долгие годы и спасли Аксинью. А значит, и наши души могут обрести спасение.

Дарен наклоняется ниже. Так, чтобы его водянстые глаза были вровень с моими. Легкие заполняет запах чеснока. Тошно, но я широко улыбаюсь. И даже ладонь, держащая меня за горло, не мешает этой улыбке.

— Может, ты просто снова хочешь оказаться на ее месте?

И, больше не задавая ни вопроса, швыряет меня на накрытую периной лавку.

Громкий нервный хохот вырывается из моей груди, мешая сделать вдох. Снова. Я снова здесь. Но теперь твердую поверхность покрывает перина, которой не было в прошлый раз. И Богдан больше не увидит моего позора и стыда. Лишь кучка таких же, как я, старух, каждая из которых побывала на этой лавке. Каждая, кроме Жданы.

Его лицо становится еще бледнее от ярости, когда подошва сапога придавливает меня к лавке. Но тело продолжает сотрясать хохот, который не получается остановить.

— Заткнись!

Пощечина. Голову откидывает в сторону от удара, и я чувствую, как по коже разливается краснота. Новый приступ смеха заставляет поджать колени к животу в попытке умолкнуть. У меня не было намерения злить Дарена еще больше. Но сила, с которой Дарен давит мне на грудь, кажется, ломает ребра. И от нахлынувшей боли смех обрывается сам собой.

— Сегодня ты разозлила меня, Лиззи. Сильно разозлила. И коли не уберегла невесту мою, сама сегодня займешь ее место.

И, плотоядно облизнув губы, выдыхает мне прямо в рот:

— Не переживай. Тебе понравится.

А после мою голову, как в тот первый раз, накрывает белая простыня.

Все повторяется.

Я снова молчу. Тогда молчала, чтобы спасти Богдана. Сейчас — потому что спасать меня уже некому.

Дарен остервенело изучает мое тело так, словно не знает каждую трещинку, что оставил на нем сам. Целует, кусает, зализывает раны… А я пытаюсь дышать сквозь боль, оставленную его сапогами, и простынь, которая залепила нос и рот.

Пропадают звуки.

Тело медленно сотрясается вместе с лавкой, на которой лежит. Перина подо мной кажется жестче камня. Меркнет свет.

— Нет, тварь, ты не сдохнешь так легко!

Меня, словно тряпичную куклу, вздергивают вверх его сильные руки. По бедрам стекает на землю семя. Надеюсь, это заставит ее плодоносить.

— Ты вообще не сдохнешь. Это моя деревня. Моя земля. И ты, Лиззи, тоже моя. Больше, чем каждая из них.

Дарен ведет подбородком, словно предлагая мне взглянуть на тех, кого лишила надежды на нормальную жизнь. Я приоткрываю заплывшие глаза. Ждана рыдает, сцепив зубы на сжатом кулаке. Аленка отвернулась и говорит о чем-то с Милой. Олеся, встав на колени, молится тем, кому давно до нас нет никакого дела. И только Злата довольно улыбается. Дочь кузнеца. Первая из тех, кто теперь кучка старух, которые не могут умереть. Та, что ненавидит меня больше прочих. Та, что однажды почти стала моим спасением.

Я, извернувшись в руках Дарена, плюю ему в лицо.

Новая пощечина.

— Я научу тебя покорности, маленькая моя.

Он тащит меня куда-то. Проклюнувшаяся травка щекочет ступни, мелкие камни царапают голени. А я вспоминаю Аксинью, ее глаза-озера… И радуюсь, что она далеко.

— Я слишком долго тебя жалел. Я слишком сильно тебя желал. Я позволил тебе думать, что ты особенная. Думаешь, ты особенная, Лиззи?

На моей шее затягивается веревка. В глазах мутнеет. В груди разгорается сухое пламя. То, что не горит — только жжется и печет.

— Или мне звать тебя Веточкой?

Я дергаюсь от звуков родного имени. Того, что никогда не должно слетать с губ Дарена. И он замечает это.

— Ты не умрешь, Веточка…

Мое имя звучит в устах его, как приговор. Но мне все равно. Пусть делает со мной все, что пожелает, лишь бы только не слышать издевку в его голосе.

— Ты не умрешь, — повторяет он, — но научишься быть моей.

Миг… И мое тело висит в воздухе, подвешенное на сук дерева, что когда-то своей листвой укрывало колодец.

Под веками мелькает образ Богдана, нашего сына и звездного неба. И перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успеваю улыбнуться.

Холодные крупные капли дождя молотили по рыхлой почве, оставляя после себя вмятины. Дарен сидел на земле, обхватив колени руками и покачиваясь из стороны в сторону. Невидящий взгляд его был устремлен вперед. Туда, где на толстом суку висело тело старухи. Морщинистое лицо ее кривилось в счастливой улыбке. И это больше всего вызывало ярость. Жгучую. Терпкую. Горькую.

— Почему, Лиззи⁈

Он уткнулся лбом в стылую мокрую землю, разрывая ее пальцами, и заорал. Песок попал в рот и заскрипел на зубах, но Дарен не обратил на это никакого внимания. Он снова и снова окидывал взглядом седые тонкие волосы, сеточку морщин на старом лице, руки, покрытые пигментными пятнами… Пальцы опять сжались в кулаки от ненависти, граничащей с болью.

— Как ты могла умереть⁈ Как посмела, маленькая лживая дрянь⁈

А после подполз к дереву и стал целовал испачканные в земле босые ступни той, кого сам приговорил к смерти. Каждый пальчик. Выпирающую косточку. Щиколотку.

— Ненавижу.

Он свернулся калачиком под деревом и закрыл глаза, пока капли выстукивали на его коже что-то на своем языке.

— Лиззи, как же я тебя ненавижу.

Тело сняли, когда оно, разлагаясь, начало вонять.

Дарен, изможденный и отощавший, до последнего просидел под деревом, не позволяя никому прикасаться к Лиззи. И снимал тело ее сам. Так же, как и подвесил. Сейчас оно не весило почти ничего.