Мне ничего не остается, как сделать шаг вперед.

Стоит только подойти ближе, как он опускает руки на мои плечи, впиваясь в них пальцами так сильно, что обязательно останутся синяки. Я вздрагиваю.

— Маленькая моя Лиззи, сегодня ты остаешься со мной… — его шепот заползает в уши, сворачивается ядовитой коброй под ребрами, выпивая из легких воздух. Я не хочу оставаться с Дареном. Не сегодня. Мои раны еще не зажили с прошлого раза. Они до сих пор болят.

— Но пироги, — делаю я попытку.

— Пироги Олеся пусть допечет. Не маленькая уже.

И, взяв за локоть, он утягивает меня в пристройку мельницы. В ту самую, где я когда-то была так счастлива.

Остро заточенное лезвие скользит по столу рядом с моей головой. Я закрываю глаза, от которых скоро совсем не будет толку — пусть жизнь во мне не прерывается, но собранное из глины однажды снова станет глиной. Дарен наклоняется ниже, дергая за веревки вокруг моих запястий. Кожу обжигает. Я широко распахиваю глаза от боли и вижу его ухмылку. Будь мы обычной деревней, на него бы уже давным-давно спустили псов, но здесь некому противостоять ему. Он молод, силен. Что против него согбенные старухи, что еле переставляют ноги?

— Страшно? Я вижу, страшно, — он шипит, касаясь лезвием кожи под ключицей. Я снова закрываю глаза, зная, что будет дальше.

В нос резко бьет запах чеснока, тухлых яиц и плесени — Дарен целует порез, прикасаясь пальцами к тонким, почти незаметным белесым шрамикам. Не первый раз он проделывает это, и я почти уверена, что ничто в жизни не доставляет ему большего удовольствия. Из горла вырывается хрип, когда сильные длинные пальцы сжимаются на моей шее. Дарен хочет, чтобы я смотрела. Он хочет, чтобы я ненавидела его так сильно, как только можно. Ненавидела, но понимала, что мне суждено вечность прожить рядом с ним. Рядом с тем, кого я однажды собственными руками сделала хозяином этой деревни.

— Молчи, девочка, молчи, — продолжает издеваться он, снова наклоняясь с лезвием к груди. И я молчу. Знаю, что, если только пискну — он отыграется на той, перед кем я виновата больше всех.

Маленькие капельки крови выступают то под грудью, то на бедрах, то на запястьях. Веревка больно трется о порезы, но я не издаю ни звука. И только жилка ярче проступает под морщинистой кожей. Дарен проводит языком по ранкам, которые сам же нанес. Слизывает кровь. Закатывает глаза. Меня почти трясет от отвращения, но я молчу. И даже не закрываю глаза.

— Тебе помочь?

Я смотрю на Милу, которая стоит в проходе. На улице ночь. Дарена рядом нет, и я с облегчением выдыхаю. С воздухом из горла вырывается сиплый свист — Дарен снова передавил связки, оставил синяки и душевные раны, которые просто так не залижешь.

— Сколько, сколько еще? — мой голос звучит, словно чужой. — Сколько, Мила? Разве я заслужила это? Разве я не получила по заслугам?

Мила только пожимает плечами. Да и что она может сказать? Она новенькая. Она не знает, что я совершила.

— Я устала.

Я обессиленно выдыхаю и, с трудом поднявшись со стола, на полусогнутых ногах выхожу из пристройки. Мила неловко отстраняется, словно боится запачкаться, хотя кровь с моего тела тщательно обтерта — Дарен не любит оставлять признаки своей нездоровой любви. А шрамы и синяки — это так, это я просто оступилась.

— Дойдешь? — спрашивает Мила, с сожалением глядя на мои порезы. Как ни старайся, но скрыть такое не под силу даже Дарену. Тем более в Сэтморте, где он — единственный, кто может причинить кому-то вред.

— Дойду.

Я улыбаюсь пересохшими губами, чувствуя, как трескается на них кожа. Мила неуверенно кивает и скрывается за стеной мельницы. Я же делаю глубокий вдох, поправляю волосы и поворачиваюсь в сторону леса. Туда, где когда-то было озеро.

Сейчас на месте озера болото. Я стараюсь не провалиться в трясину, втайне желая этого. Только смерть меня не берет, не возьмет и болото. Боги не прощают предателей. А я давно смирилась со своей болью. И со своим предательством.

Ждана. Сколько раз мне хотелось сорваться с места и бежать на другой конец деревни, чтобы броситься ей под ноги. И волос тогда не был сед, и тело тогда не было дряхлым. Я бы легко добежала, даже не вспотев. Но так и не решилась. А теперь поздно.

«Думала, что лебедушку белую подруженькой нарекла, а оказалось, что змею гремучую на груди пригрела».

Ее голос до сих пор звучал в ушах, хотя с того дня мы не обмолвились ни словом. Вот и сейчас он ядовитым туманом проникал под кожу, растревоживая старые раны. Кожа зудела, и я с наслаждением расцарапывала порезы, покрывшиеся тоненькой корочкой. Не знаю, зачем вообще пришла сюда. Чтобы посмотреть на трясину? Ступить в болото и безучастно наблюдать за тем, как постепенно погружаюсь на илистое дно? Разбередить душу и вспомнить о том дне, что стал для меня той самой точкой невозврата?

Я сама не знала ответа на этот вопрос, а потому просто села на поваленное дерево, устремив взгляд вдаль. В прошлое, где все еще можно было изменить.

Тогда

В тот вечер отец домой так и не пришел, а потому некому было журить меня за неприличный вид, выстуженный дом и пустой стол. Вид у меня и правда был неподобающий: колени покрылись тонкой сеточкой царапин, руки краснели ожогами от крапивы, а от волос пахло озерной тиной и мокрой шерстью. Волчьей шерстью. Это был первый раз, когда я шагнула навстречу опасности, наплевав на свою беспомощность.

Волчья пасть широко раскрылась в хищном оскале. Раньше я бы, наверно, бросилась назад в озеро в надежде, что волк не последует за мной. Заорала в голос так, что окна бы в деревне затрещали от моего отчаянного вопля. Замерла, пытаясь даже не дышать, притворяясь мертвой. Но я не сделала ничего из этого. Мои ступни ступали по мелкой гальке, оставляющей ранки на подошве, несли меня все ближе к зверю.

Волки в Сэтморте не были редкостью. Ходила даже легенда, что охраняют они деревню от зла, что однажды придет с севера. Но никто больше не верил в эти стариковские россказни. Однако людей волки не трогали, если их не разозлить. Может, поэтому и мое тело так отважно бросилось вперед, отключив чувство самосохранения? Я слышала волчье тяжелое дыхание, ощущала запах мокрой шерсти, но не боялась.

Он смотрел на меня, даже не пытаясь зарычать или напасть. Пасть его иногда приоткрывалась, словно в широком зевке. Голубые глаза следили за каждым движением. Когда мне до него оставалось не больше десятка шагов, волк резко сорвался с места и скрылся в чаще. И вот тогда тело пробила нервная дрожь. Я осознала, что со мной стало бы, будь зверь менее ленив или насыщен. Если бы хоть на один миг он почувствовал, что голоден — не спасли бы уже ни крики, ни попытка вернуться в озеро. А может, и жаль, что желудок его был полон? Жаль, что он меня не убил.

Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.

Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.

— Вета, открывай, я знаю, что ты дома!

Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.

— Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.

Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:

— Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.