— Почему ты от меня шарахаешься? Я только хотела… — и снова потянула руку к светлой макушке.

— Да отстань ты от меня! Ма-а-ам, — протяжно протянул он, поворачивая голову в сторону мельницы. Вот только я знала, что его мать сейчас у соседей, за молоком пошла. А потому в один прыжок преодолела расстояние между нами и зарылась пальцами в волосы. Они пахли солнцем и травами. Совсем как дом.

— Совсем блаженная.

Он продолжил бурчать, но попыток отстраниться больше не делал. И тогда я совсем осмелела.

— Меня Вета зовут, — произнесла я, приближая свое лицо к его, чтобы заглянуть в глаза. Они у него были странные: светлые, зелено-голубые, а по краям желтели маленькие крапинки. Словно солнечные зайчики поселились.

— Богдан. — важно ответил он, горделиво задирая к небу подбородок. От этого движения он чуть не свалился с пня, на котором сидел, и я расхохоталась. Тогда я еще умела громко смеяться. Это потом мама умерла, а отец сказал, что мой смех — это что-то неприличное. А в тот светлый день мама была еще жива, поэтому я чуть не надорвала живот, не сумев вовремя остановиться.

— Хлеба будешь? — спросил он совсем как взрослый, снисходительно поглядывая на то, как я стараюсь удержаться на ногах.

Мои глаза тут же загорелись.

— Буду!

— Белый, черный, свежий или сухариком? — он ковырялся пальцем в носу, но я смотрела на него как на героя. Шутка ли, у него есть хлеб, и он может им делиться. И никто ему не бурчит в спину, что дорогим трудом тот хлеб добывается.

— И черный, и белый, и всякий — я мысленно уже захлебывалась слюнями, позабыв, что вообще тут делаю. А потому совсем не заметила, как мать окликнула меня.

— Вета, иди, — Богдан толкнул меня кулачком в плечо, показывая пальцем на маму, ждущую меня у калитки. — Тебе пора.

Живот разочарованно заурчал, выдавая все мои чувства. Я снова осталась без хлеба.

Мама улыбнулась, взяв меня за руку, и даже не спросила, отчего мои глаза покраснели. А утром, выйдя из дома, я нашла под окнами завернутый в платок маленький кусочек уже зачерствевшего белого хлеба, какой видела только по праздникам. И тогда я поклялась самой себе, что обязательно выйду за Богдана замуж.

Сейчас

Я проснулась затемно. Горло саднило после вчерашней прогулки по лесу. Старость не щадит никого, вот и меня не пощадила. Стоило только немного промочить ноги, и одолел кашель.

В дверь постучали. Все внутри меня сжалось. Я знала, кто пришел.

— Вета, открой.

Ослабевшие пальцы выронили кочергу, и та с гулким стуком упала на пол, откатилась к самой двери.

— Вета, поговорить надо.

Я распахнула дверь, старательно пряча взгляд, но он то и дело поднимался вверх, на лицо нежданной гостьи. Ее седые волосы были собраны в неаккуратный пучок, шаль почти сползла с болезненно тощих плеч, а по коже расползлись пигментные пятна. Никто бы сейчас не узнал в ней самую красивую девушку деревни.

— Ждана, но что ты…

Я не успела договорить, как она стремительно влетела внутрь, чуть ли не снося меня с пути. Сквозняк захлопнул дверь, бросив мне напоследок в лицо октябрьской пыли. А Ждана, кинув шаль на скамью, вдруг притянула меня к себе и крепко обняла.

Я словно окаменела. Тело отказывалось повиноваться, и даже руки мои в ответ так и не обхватили бывшую подругу. Несколько десятков лет мы даже не поднимали друг на друга взгляда. Я — от вины, что терзала меня каждое мгновение, каленым железом прожигая насквозь, а Ждана… Раньше я думала, что от ненависти. Но разве ненавистных обнимают так крепко, так жадно, насколько только позволяют старческие руки?

— Я думала, что никогда тебя не прощу, — ее сдавленный шепот разрывал барабанные перепонки, — но когда я поняла, что он с тобой сделал… Что он с тобой делает все это время…

— Погоди.

Я отстранилась, прищурив внимательно глаза. И дураку было понятно, о ком речь. Но разве раньше происходящее не было очевидным? И если нет, то что теперь раскрыло ей глаза? Или кто?

— Кто тебе рассказал?

— Вета, разве это важно? — она виновато улыбнулась и, охнув, присела на лавку. Старость не пощадила и ее.

— Просто я… я не понимаю.

Мысли спутались. Я примостилась рядом с ней, опустив глаза в пол. На душе должно было стать легче, но стало только тяжелее, будто камень, что висел на груди мертвым грузом, потяжелел в несколько раз. Я не заслуживала прощения, и я это знала. А от того рот наливался горечью, а пальцы начали мелко подрагивать.

— Дурочка ты, Вета. — Ждана ласково потрепала меня по щеке, скользнув взглядом по свежим синякам и порезам. — А ведь мы могли бы быть так счастливы… Однако время все стирает, все лечит. А мы остаемся. Наливай чаю, день и ночь будут долгими… Но я не оставлю тебя. Не сегодня.

И сердце, которое я давно считала мертвым, стало оттаивать.

Ветер разъяренно стучал плохо закрытыми ставнями, бросал листья и пыль в щели, шуршал по крыше дождь. Крупные капли дробили черепицу и просачивались сквозь прохудившуюся крышу, но страшно не было. Я сегодня была не одна.

Ждана, как и в далеком детстве, одним своим присутствием раскрасила мир. И пусть ее рыжая копна давно превратилась в седую паклю, смех ее оставался все таким же заразительным.

— Пойду, пироги по деревне разнесу, — уже обуваясь, сказала я у порога.

— А сами они зайти не могут? Немощные, что ли?

— Знаешь же, что «главное в доме — покой и порядок». И нарушать порядок нельзя. Я быстро.

И я выскользнула за дверь. Холодные капли сразу же полетели за шиворот, заставляя еще больше ссутулиться, а мне вдруг подумалось, что вряд ли я завтра встану с кровати. Мои старые кости не переживут еще одного природного бедствия, пусть и в эту ночь выглядеть я буду как в лучшие свои времена.

Старые покошенные домишки, стоящие вдоль дороги, не подавали признаков жизни. Я в очередной раз вспомнила, как выглядела деревня до того, как в ней появился Дарен. Сейчас же смертью веяло даже от придорожных кустов рябины, чьи ветви алели на пороге каждой избы, мимо которой я проходила, оставляя рядом пирог и горсть пряников. Я знала, что стоит мне отойти подальше, как рассохшиеся двери откроются, из них покажется сморщенная рука, которая заберет сладости, чтобы выставить их вместе с брагой для домового, которого на всю деревню не найдется ни одного. Пока же я рядом — дом так и будет стоять вымершим: никто накануне Велесовой ночи не решится выйти во двор и заговорить с посторонним, будь он даже твоим соседом. Нечисть умеет прикидываться кем угодно, как и мы — уже столько лет прикидываемся людьми.

Я разнесла пироги по деревне, задержавшись на площади. Солнечные часы давно развалились, колодец высох и зарос мхом и плющом, и ничего не напоминало о Сэтморте, который я любила. Разве что сложенные посреди площади ветви для костра. Вот только гореть ли костру в такую дождливую погоду?

Кости снова заныли, и я на подгибающихся ногах направилась к дому. У одного порога только я не оставила пирогов. Нечисть нечисти не боится, пусть и нос высовывать стесняется. И я была искренне благодарна тому, что хотя бы один день и одну ночь я смогу почувствовать себя спокойно.

Мы взахлеб болтали со Жданой. И не было неловкости, горечь тоже отступила, словно еще совсем недавно не скручивала пальцы и не наполняла рот безысходностью.

— Если бы я только тогда знала… — сорвалось с моих губ отчаянное, пробирающее до дрожи, ровно как и сквозняк, проникающий в избу сквозь дыры в рассохшихся рамах.

— Я не могла тебе рассказать. Даже тебе.

Ждана поправила сползшую с плеч изъеденную молью шаль. А после неловко улыбнулась, словно это она была виновата во всем, не я.

— Я ждала, когда отец даст добро… А если нет… То и говорить не о чем было бы. Я так боялась счастье свое спугнуть… — она запнулась на полуслове.