— Но нам надо. Мне надо!

В голосе Аксиньи зазвучали тревога и настоящий ужас. Я подошла ближе и взяла ее за узкую ладонь. Тонкие пальчики подрагивали. И дрожь эта была не от холода.

— А тут не тебе решать, девка, — с почти искренним сожалением произнесла Злата. — Все мы там были. И ты будешь. Одним богам ведомо, чем согрешила ты так, что в Сэтморт попала. Мы свои грехи до сих пор не знаем. Никто, кроме той, что стоит за твоей спиной и притворяется человеком. Тварь навья она. Иначе давно бы боги уже прибрали душу ее.

— Так и твоя душа до сих пор по земле шатается, хотя тело вот-вот золой рассыплется. Значится, и ты тварь навья?

Слова Жданы звенят в морозной синеве и сосульками опадают под ноги. Поземка стелется все быстрее, превращая уже подтаявшие сугробы в снежные глыбы. И я понимаю, что Злата права. Не выпустит Касьян нас за порог, не отдаст своей законной добычи. И если мы со Жданой окоченевшими, но живыми вернемся туда, где все началось, то у Аксиньи не будет больше шанса на долго и счастливо.

— Возвращаемся.

Аксинья отшатывается от меня так, словно и правда видит вместо знакомого старческого лица и седых прядей навье создание. Губы ее изламывает горькая улыбка, а руки начинают теребить рукава, выдирая из красной защитной вышивки нить за нитью. Не помогла эта защита нам, не поможет и тебе, пташка. Не сегодня.

— Но ты обещала!

В ее глазах искрятся непролитые слезы, и Злата заливается смехом. Злым, громким, отчаянным. Мы все умеем так смеяться. Каждая, кто отдан был за деньги, скот, жизнь. Каждая, кем откупились. Сегодня Дарен не помеха, но и теперь боги на его стороне.

— Я держу обещания. У нас еще есть время.

Ждана безмолвно поддерживает меня, взяв за руку Аксинью и потянув ту к избе. А я снова чувствую себя чудовищем. Прав был Дарен: мало чем отличаемся мы друг от друга. Даже любя, я приношу людям только боль и страдания.

— Лови.

Мне под ноги летит та самая тушка, что окрасила подол Златы в алый цвет. Заяц. Снова заяц. Но сейчас при виде него ни мысли о еде не возникает. Только желчь поднимается по горлу, и запах крови кружит голову, туманя сознание. Смерть. Куда ни взгляни, вокруг одна только смерть. Ходит по пятам, хватает за волосы, тянет и тянет к себе, чтобы в последний миг отпустить.

Я молча поднимаюсь на крыльцо и с грохотом захлопываю дверь, успев бросить последний взгляд на Злату, которая так и стоит посреди заснеженной тропки. А рядом в сугробе вьюга медленно заметает окровавленную тушку.

Солнце ласково касается лица, золотит выбившиеся пряди. И счастливый смех проносится за озером, когда сильные руки хватают за талию и сбрасывают меня в чистые, прозрачные воды.

Не успеваю задержать дыхание, и пузырьки стайкой устремляются к поверхности. Мимо проплывают мелкие рыбешки. Сверху солнечный свет закрывает большая тень. И сладкий, медовый поцелуй снова наполняет меня живительным дыханием.

— Веточка моя рябиновая. — Снова поцелуй, от которого звезды в груди рассыпаются огненным заревом. — Счастье мое нечаянное. Нам возвращаться пора.

Отрываюсь от любимых губ и блаженно улыбаюсь, прижавшись к крепкой груди. От холодного воздуха мурашки бегут по плечам, мокрая рубаха противно липнет к телу, но душа поет. Она знает — стоит поднять голову, и я увижу васильковые глаза и волосы цвета ржи. И тогда захочется снова пить хмельные поцелуи, позволяя рукам касаться спины, груди, нырять под подол, вызывая мурашки, но уже не от холода.

Нельзя. Отец с рассветом собирался на охоту. Надо забрать волчонка. Хватит ему у деда нянькаться.

— И как я батюшке в виде таком покажусь?

Смеюсь, взмахивая мокрыми руками. Брызги летят во все стороны. Рыбешки пугливо бросаются врассыпную.

— А я за пригорком сухую рубаху и сарафан для тебя припрятал. И лукошко с земляникой лесной.

— А хлеб? Хлеб взял?

Теплый взгляд, от которого капельки воды мгновенно испаряются с кожи. Хитрая улыбка. Легкий поцелуй.

— А ты ради хлеба замуж за меня вышла?

— Ну не за васильковые глаза же?

И, выпалив явную ложь, броситься на берег, заливисто хохоча. А потом, переодевшись за пригорком, нырнуть в корзину и увидеть буханку свежего ароматного хлеба. Белого.

Когда звезды светлячками рассыпятся по небесному полотну, усесться на лавку у нагретой печки, убаюкивая в объятиях малыша с васильковыми глазами. Сквозь полуопущенные ресницы смотреть, как аккуратно Богдан прикрывает дверь, стараясь шумом не потревожить сына. И чувствовать, как щемит сердце от нежности…

Чтобы потом проснуться.

Говорят, что сны на Касьянову ночь сбываются.

Я обычно не вижу снов.

Но боги любят шутить. И шутки их жестоки.

Тогда

Я почти дошла до повитухи, когда живот скрутила резкая боль. Ноги подогнулись, и я упала лицом в белый, совсем недавно выпавший снег. Лицо обожгло холодом, но я едва ли это почувствовала. На снегу, прямо под ногами, расползалось красное пятно.

— Тише, тише, маленький, — шептала заледеневшими губами, стараясь заставить себя встать и пройти ещё немного, — погоди, потерпи маленько, мама не готова еще.

Цепляясь онемевшими пальцами за придорожные голые кусты, поднялась. Ноги запутались в мокром и буром от крови подоле, и я снова чуть не рухнула навзничь, но удержалась. Шажочек, ещё один…

До дома повитухи оставалось почти ничего, когда от очередного неловкого движения перехватило дыхание и я осела на землю. Голова кружилась, а перед глазами рябило. И белый слепящий снег словно насмехался надо мной, окрашиваясь в красный, как свадебное платье Жданы, цвет.

Кровь на снегу.

Стоило вдохнуть терпкий и вяжущий запах, как меня вывернуло прямо на эту белую, стремительно розовеющую перину. А потом я родила.

— Ну же, маленький… — прижимала я маленькое синее тельце к груди, кутая его в шубку.

Обескровленные губы еле шевелились, но я продолжала шептать глупые, ничего не значащие слова:

— Почему, почему же ты не кричишь⁈

Я целовала крохотный носик, убирала со сморщенного лица влажные волосы, пока по ногам в снег продолжала стекать кровь. Я согревала дыханием эти маленькие ладошки, пальчики… И слышала в ответ оглушающую тишину.

— Кричи, ну пожалуйста, ну почему ты не кричишь⁈

Скрюченные от холода пальцы прижали к груди тельце крепче, а потом я прислонила ухо к груди малыша… И завыла, словно раненная волчица, раскачиваясь из стороны в сторону. Для меня перестали существовать и белый снег, и красные разводы на нём, и чёрные ветви придорожных кустов. Мир погрузился в темноту.

Я не помню, как хоронила его. Только грязные руки, разрывающие промёрзшую землю под снегом. Сломанные ногти и небольшую ямку. Оторванный подол когда-то белой рубахи. Озеро. Моё озеро, которое почти превратилось в болото.

А потом я решила умереть.

Глаза закрылись сами собой, а мне стало наконец-то тепло. Сверху падали белые хлопья, таяли на моих ресницах, и снова падали. А где-то под снегом ждал меня мой малыш, моя нечаянная радость. Боль и ненависть, превратившиеся в счастье. Счастье, которое у меня тут же было отнято.

Я умирала и благодарила богов за это. Я хотела спасения, хоть и знала, что не заслуживаю его. Я умирала, пока не пришёл он. Белый волк. Хранитель. Сквозь пелену слёз видела, как он приближается, тычется в меня тёплым носом, старается растормошить. И тихо поскуливает. И в этом тихом вое я различила тоску и сострадание. Тогда я улыбнулась. Еле-еле, одними уголками замёрзших губ, чувствуя, как лопается на них кожа, а на ресницах дрожат маленькие льдинки. И уснула окончательно.

Очнулась я от скрипа калитки. Мокрая волчья шерсть лезла в нос, вызывая неприятную щекотку, и пахла псиной. Сквозь мутную пелену различила ясный взгляд волчьих глаз.

Снег больше не падал. Гулко, как сквозь толщу озерных вод, расслышала чьи-то перешептывания. Воды расступались надо мной, и голоса становились все громче и четче.