Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета — смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться — уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.

— Милая моя, маленькая моя Лиззи, — он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, — ты опять плохо себя ведешь?

И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться — то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.

— Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.

Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.

— Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… — он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.

Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.

Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.

Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Да́рен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?

— Вета, отчего отца не встречаешь? — раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.

— Вета! — снова окрик.

Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.

Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?

— Вета, накрой на стол, у нас гости, — произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.

Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.

Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать — не трудна забота.

Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.

И вот теперь я снова, но уже старыми и беспомощными пальцами достаю яблоки из корзины, двумя руками покрепче хватаю ухват, чтобы не расплескать кашу — сегодня мне эта оплошность не простится. Отца больше нет, а этот изверг никогда не гнушался и более страшными наказаниями, чем удары мокрым хворостом по пояснице. Я тщательно украшаю стол старыми выцветшими салфетками, разливаю по стаканам брагу и молюсь, чтобы каша ему понравилась. Молюсь, но знаю, что богам давно уже наплевать на наши мольбы. Они их просто не слышат.

Тогда

Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.

— Ждана!

— Вода студена — тело ядрено! — с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.

— Чтоб тебя банник до смерти защекотал, — пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.

— Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? — обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?

Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду. Прохлада сковала землю совсем недавно, и озеро еще не успело окончательно остыть. Здесь, под водой, было гораздо теплее, да и ветер не трепал мокрые волосы, не холодил кожу под полупрозрачной тканью. Я открыла глаза, почувствовав, как стайка рыбешек проскользнула мимо, зацепив плавниками щиколотки. Воздух в легких заканчивался, но выплывать и снова видеть Ждану не хотелось. И я продолжала наблюдать за тем, как птицы, пролетающие над озером, отбрасывают тень на песок. За тем, как серебристые мальки жадно открывают рот. За тем, как лениво колышутся зеленые водоросли. Иногда мне тоже хотелось забыться и стать водорослью: дремать вечно в окружении ласкающих волн и мелких рыбешек. Не чувствовать. Так, чтобы в груди больше не свербило от несправедливости и отчаяния. Вот я и наблюдала за подводным миром до тех пор, пока не начала задыхаться.

Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее — дочери старейшины.

Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее — ведьма лесная — научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд — хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.