«На мельнице засиделся».

Он шутливо коснулся щеки кончиком носа, дернул за растрепанную косу и приблизил губы к губам. А перед моими глазами стояли рыжие волосы и мужские руки под подолом рубахи, чужой рубахи — не моей.

«На мельнице засиделся».

Богдан коснулся меня в таком привычном и родном поцелуе, но вместо знакомого пряного меда на губах остался металлический привкус. Вкус лжи и предательства. И боль, наконец, прорвалась.

Я не помню, как оказалась у озера. Просто в какой-то момент осознала, что стою посреди ледяной воды и разглядываю обожженные крапивой руки. Красные пятна алели на светлой коже, не давая забыть о прошлом вечере. От холода по спине пошли мурашки. И вот тогда я заплакала. Навзрыд. Не желая, чтобы меня кто-то видел, но отчаянно желая, чтобы Богдан нашел меня, забрал и убедил в том, что вчерашнее — неправда.

Но Богдана снова не было. Это потом я узнала, что после нашей встречи он вернулся на мельницу весь исцарапанный до крови, а Ждана пошла за ним следом, чтобы травами залечить раны. Зажили ли царапины — не знаю, но уже через седмицу Богдан гордо прохаживался по деревне под руку с моей недавней подруженькой. И не было парня, что смотрел бы ему вслед без зависти.

Я вышла на берег, стараясь не замечать, как больно колет галька босые ступни. Тучи сгустились над моей головой, и, стоило мне только закрыть глаза, начался ливень. Он жесткими пощечинами хлестал меня по щекам, заставлял вернуться домой, успеть к приходу отца. Он крупными каплями бил по уставшим плечам, стараясь скинуть, сбить с них тяжесть воспоминаний. Он проникал под мокрую насквозь рубаху и стекал по озябшему телу, пытаясь привести меня в чувство.

Но в чувство меня привел волк. Он сверлил меня взглядом голубых глаз, не издавая ни звука, и тонкая натянутая струна лопнула. Я вздрогнула и шагнула навстречу, не боясь смерти. Мне казалось, что я уже умерла. Знала ли я в тот момент, насколько долгой будет моя жизнь? Даже не догадывалась.

Сейчас

Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще немного, и их сорвет с петель. Но мне было все равно. Тело, уставшее жить, не пугали ни жара, ни холод. И только ледяные пальцы того, кто никак не давал помереть, оставляли отпечатки на коже и заставляли волоски на руках вставать дыбом.

Велесова ночь — страшное время. Не для нас, для Сэтморта самое страшное уже давным-давно произошло — для людей. Природа снова заснет до самой весенней оттепели, а граница между Явью и Навью на несколько часов приоткроется. И не свезет той, что окажется рядом с деревней. Мертвой деревней.

Я собрала седые пряди под платок, вытерла слезящиеся от старости глаза и шагнула за порог. Злата, Мила и Олеся уже рвали ветви рябины, подготавливаясь к завтрашнему дню. Я закатала рукава полуистлевшего от времени полушубка и принялась помогать им.

— Как думаешь, в этот раз все снова повторится? — каркающим голосом устало поинтересовалась Мила, оборачиваясь ко мне. Она была одной из младших. Той, кто попал в Сэтморт уже после того, как деревня превратилась в скопище больных и убогих.

— Ты же знаешь, как все будет. Разве есть смысл верить в лучшее? — я покачала головой и схватилась морщинистыми пальцами за тонкую ветку. Дерево не желало умирать. В отличие от нас, оно хотело жить. Поэтому пальцы только соскользнули в бессилии с сухой коры, а ветка, отпружинив, ударила по лицу, оставляя под глазом длинною алую царапину.

— Лиза! — Злата со злостью стукнула меня по руке. Она была единственной, кто еще не разучился злиться. — Возвращайся в дом и пеки пироги. С рябиной и ветками для костра мы и сами справимся.

Я поежилась, опустив глаза, чтобы не видеть ни раздраженную Злату, ни уставшую Милу, ни безучастную Олесю. Что я могла ей ответить? Что мое тело столько веков старательно держит меня на ногах, но руки уже отказываются повиноваться? Что я не замечу, даже если тысячи веток прилетят мне в лицо, раздирая его до крови? Что единственное светлое мое воспоминание из прошлой жизни — это ледяная гладь лесного озера, которое давным-давно пересохло и превратилось в болото?

— Лучше тебя никто во всей деревне не справится, — смягчившись, почти ласково проговорила Злата, стерев с моей щеки сукровицу. Я криво улыбнулась.

Дом встретил меня все с той же неприязнью. Но я, привычная к этому, только пожала плечами и молча затопила печь. В Сэтморте вообще редко раздавались звуки: птицы давно вымерли по всей округе, детей не было, а старухи больше не видели смысла ни в словах, ни в мольбах, и только ветер скрипел гнилыми ставнями и сухими ветвями деревьев.

Морщинистые пальцы заводили тесто на пироги и пряники, пока я мыслями снова погружалась в далекое прошлое. Руки помнили каждое движение — когда-то я каждое утро пекла хлеб, чтобы накормить отца и задобрить домового. Когда-то мне это приносило радость. Сейчас же и хлеб казался пресным.

Пока тесто подходило, я нарезала яблоки и достала из подпола корзину с брусникой. Раньше домовой любил бруснику. Сейчас даже мелкие духи покинули деревню, и я не понимала, зачем мы продолжаем делать вид, что ничего не произошло. Зачем каждую обрядовую ночь празднуем, проводя ритуалы и задабривая богов? Зачем накануне Велесовой ночи рвем рябину, разжигаем костры и ставим домовому, которого больше нет, угощение? Зачем переводим продукты, если наутро пироги и пряники придется выставить на корм птицам, коих давно уже не видели в окрестностях деревни? Зачем закрываем крепко-накрепко двери, боясь впустить Навь в дом, если мы сами — нечисть? Если сами нарушаем законы природы и заветы богов. Кого нам бояться, если бояться нужно нас?

— Лиза, он зовет тебя.

Я вздрогнула, услышав тихий голос Олеси. Олеся, лесная девочка, совсем еще молоденькая. Ей и тридцати не стукнуло, когда дорога привела ее в Сэтморт. Она быстро смирилась. И полгода не прошло, как стала очередной невестой: послушной, безропотной, запуганной.

— Я пироги печь собралась, — показываю я ей перепачканные в муке и тесте руки. В деревне у каждой из нас свои обязанности: Мила следит за порядком, Олеся с другими занимаются огородом, Злата охотится в лесах близ деревни… А я исправно топлю печь, таскаю колодезную воду и готовлю на всю нашу огромную семью, где ни один из нас так и не стал друг другу родным.

— Ты же знаешь его, — она утыкается взглядом в пол и нервно сутулится, — лучше подойти…

— Иначе будет худо и тебе, и мне, — заканчиваю я фразу, которую она страшится произнести вслух.

Дорога до мельницы, где теперь живет Дарен, покрыта засохшей грязью, что крошится под каждым моим шагом. Я не тороплюсь — проверяю себя на прочность. За столько веков сила духа во мне закалилась. И пусть всякий раз, как его пальцы оказываются на моей шее, страх заполняет каждую мою клеточку, я упрямо не опускаю головы. Я устала, но готова жить столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть его смерть.

Дарен стоит у входа в пристройку и нагло ухмыляется. Его светлые волосы отросли до плеч и давно просят стрижки, но мало кто по доброй воле согласится приблизиться к нему без необходимости. А он стрижки и не требует. Сверлит меня взглядом, от которого внутренности выворачивает наизнанку, и чего-то ждет. Моих ласковых слов? Поклона до земли? Вопросов?

— Долго же ты добиралась от дома до мельницы. Или не спешила? — он лениво растягивает слова, словно мурлычет. По позвонкам пробегает противная мелкая дрожь.

— Руки от теста отмывала. Я пироги печь начала к завтрашней ночи, — отвечаю, стараясь не согнуться перед ним в три погибели.

— Подойди ко мне.

Дарен протягивает ко мне ладони. На каждой — по шраму, еще с тех пор, как я старалась вырваться из этого замкнутого круга, в котором мы оказались его стараниями. Может, именно из-за них он со мною строже, чем с остальными. И поэтому ласковее.