— Да, — я не сдержала грустной улыбки. — Когда-то оно было озером.

— Там в кустах лодка была вроде…

Ждана задумчиво прикусила губу, взгляд ее затуманился.

— Сгнила давно лодка та. Эх, жалко, не видели, откуда коровы пришли. Можно было бы…

— Видела! — громкий вскрик ударил по ушам, заставляя нахмуриться. — Ой, прости, мама Вета. Я видела, откуда буренки пришли.

— Значит, сначала попробуем пойти в ту сторону. Зачем зазря болото ногами месить.

— Тогда я в дом и обратно, — сказала Ждана и, ободряюще сжав ладонь Аксиньи в своей, ушла вслед за Дареном.

Солнце жарило почти по-летнему, и старухи, обретшие снова молодые тела, поскидывали сарафаны, оставаясь в одних рубахах. Работать никому не хотелось.

Поле, вспаханное наполовину, золотилось в лучах полуденного солнца.

— Девки, айда по избам, пока полуденница не нагрянула! — крикнул кто-то, и вчерашние старухи гурьбой повалили назад в деревню.

— Пошли и мы, птичка, чтобы пересудов не вызывать, — шепнула я Аксинье. — А по пути и отстанем.

— Все равно вас Сэтморт не выпустит. Земля тут вдоль и поперек хожена-перехожена, а за границу все одно хода нет. Уж тебе ли не знать.

Аксинья вздрогнула и словно бы заледенела. Из-за ближайшего дерева вышла Злата и с насмешливой горечью взглянула на нее:

— Быть тебе вечером перед всеми нами на площади взятой. Говорит Дарен, что в невесты. Врет. Вся деревня нас таких, обездоленных, обесчещенных, что до последнего на богов уповали и в справедливость верили. Зря. И ты попусту не надейся. Семя его на землю прольется, дабы земля та плодоносила. Да семена те ветром унесет. А ты останешься.

И ушла, помахивая плугом. Злата — дочь кузнеца. Та, что первой познала, каково это — быть невестой Дарена.

— Я… Я не хочу… Я…

Пальцы Аксиньи снова закружили по подолу. Она вся съежилась, будто в попытке исчезнуть. Полуоткрытые губы пытались поймать воздух, но рваное дыхание никак не давало отдышаться.

Я прижала ее к себе и принялась укачивать в объятиях, напевая старую колыбельную. Я почти не помнила слов, только мотив. И заунывная мелодия помогла. Дрожь, которая колотила Аксинью, начала отступать.

— Тебе и не придется. Тебе не придется.

Я продолжала покачивать Аксинью, как вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд. Мурашки пробежались по спине и холодным потом скользнули вдоль позвоночника. Я подняла глаза. Прямо на меня, не моргая, смотрел большой белый волк.

Сейчас

Аксинья на вытянутой руке протягивала волку ломоть вяленого мяса. Я стояла рядом и держала ее за плечи. Знала, что сейчас птичке моей хочется сбежать как можно дальше отсюда. Но Хранителя надо было уважить.

— Не бойся, девочка, — вторила моим мыслям Ждана, — белый волк худо не сделает, наоборот, от беды всякой убережет. Хранителями Сэтморта они издавна были.

— Так отчего же Дарена пустили к вам, коли охранять должны были?

Голос ее выдавал страх и волнение, но рука оставалась тверда.

— Дарену мы сами Сэтморт отдали.

И так горько стало от слов этих, что захотелось снова лечь на землю и уже никогда не встать. Чтоб сквозь тело проросла трава. Чтобы земля эта питалась мною и давала жизнь тем, кто сможет прожить ее достойно.

— Но…

— Отцы сами вручали своих дочерей Дарену. Мужья сами отдавали жен. Гнилью полнилась земля. И если бы враг пришлый был, что кровью да оружием зло несет… Но кого охранять, если сами мы — самый опасный враг свой?

Настороженные уши волка ловили каждый звук. И, словно услышав все, что хотелось, он наконец подошел к Аксинье и мягко взял с руки мясо.

— Раньше, когда жив был отец мой, — сказала вдруг Ждана, — на Ярилу Вешнего мужики всегда отправлялись за околицу кормить волков. Так выказывали благодарность свою за защиту от злого зверя да человека.

— А потом волки перестали выходить из леса к Сэтморту. Тогда мы и поняли, что теперь защищать не нас надо, а от нас.

Волк вдруг сел на задние лапы и, запрокинув голову, протяжно завыл. Тут же из-за деревьев к нему вышла целая стая. Вожак подошел поближе ко мне и, словно старой знакомой, лизнул ладонь.

В груди потеплело, и слезы нежданно-негаданно покатились по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Чрево снова ощутило пустоту.

— Это он.

Упрямые губы отказывались повиноваться и кривились в ломаную линию, пока я пальцами жадно зарывалась в густую волчью шерсть.

— Это он. Тот, кто не дал мне умереть однажды в холодную зимнюю ночь. Не знаю, как смог он прожить так долго, но это он…

Волк отстранился, и вся стая встала за ним, оставляя внутри место для одного человека.

— Птичка моя. Они тебя выведут. Не бойся ничего. Просто вставай в круг. Никакая беда не коснется тебя, пока стая рядом будет.

Аксинья бросилась мне на шею и уткнулась лбом в грудь. Так дитятко, вырастая, прощается с матерью. И я гладила ее по волосам, по плечам, по спине, словно отпуская в жизнь взрослую.

— Я люблю тебя, — сказала так тихо, что я еле различила эти слова в шепоте, похожем на шелест листвы в ветренную погоду.

— В сердце моем всегда будет дом твой.

Поцеловав ее в лоб, отошла на шаг, давая Аксинье попрощаться и со Жданой.

— Беги, девочка, и не оглядывайся, — Ждана крепко сжала ее в объятиях и после тоже отступила в сторону. — Счастье наше — знать, что больше не свидимся.

— И пусть боги возьмут души ваши.

Аксинья в последний раз смахнула с щеки слезу и, встав между волками, отправилась за ними, больше ни разу не посмотрев назад.

— Да хранят тебя боги, пташка.

— Да хранят тебя боги.

Площадь, залитая закатными лучами, вся была заставлена столами. И только в середине ее, как в старые времена, стояла одинокая лавка, накрытая периной. На нее старались не смотреть, но я издалека видела, как взгляды вчерашних старух то и дело падают в ее сторону. Больные, испуганные, разбитые. Столько тел и душ было покалечено на этом месте. И сколько еще будет…

— Мы все правильно сделали, — сказала я, когда Ждана вздрогнула, тоже заметив лавку. Она никогда не узнает, как это… Когда тот, кого ненавидишь, касается тебя не только взглядами, но и пальцами, губами, языком… И слава богам, что хотя бы ее это обошло стороной.

— Я боюсь за тебя.

Ее шепот пробирает до дрожи, камнем вставая поперек горла. И все-таки проваливается глубже. Под ребра. И оттуда ему уже некуда деться.

— Не бойся, Ждана. Сегодня я, как никогда, счастлива.

И, сжав ее ладонь в своей, делаю уверенный шаг вперед.

Толпа передо мной расступается. Раздаются негромкие шепотки. Но я иду вперед с прямой спиной и гордо поднятой головой.

— Эта блаженная опять что-то вытворила?

Я оборачиваюсь на такой знакомый голос. Рябая Аленка теребит в пальцах косу и со страхом посматривает в мою сторону.

— Бу!

Не могу удержаться. И от этой детской выходки окончательно расслабляюсь. Это мой Сэтморт. Мой дом. Мое право защищать его. И даже рябая Аленка — моя.

Аленка вскидывается, желая ответить… Но на деревню, вместе с закатными лучами, вдруг опускается тишина. Она, словно непроницаемая темнота, окутывает площадь. И становится тяжело дышать этим густым и давящим воздухом. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — пришел Дарен.

Светлые волосы растрепаны, и пара прядей спадают на лоб, скрывая под собой глаза. Но я знаю их цвет. И знаю каждый оттенок их. И знаю, что сейчас в них предвкушение, которое сменится яростью. Не оттого, что Аксинья сбежала — не нужна она была ему. Оттого, что я ослушалась, пошла против приказа. Показала, что для меня он не хозяин.

— Ярило в права свои вступил, благословил Сэтморт стадом да землею вспаханной. Так и мы его уважим. Оросим кровью да семенем землю, чтобы всходы были густы, чтобы скот — сыт да жирен, чтобы добром за добро отплатить.

И, усевшись во главе стола, что стоял недалеко от лавки, лениво взмахнул рукой, разрешая присесть и остальным.