— Вылезай, а то простудишься.

— Сама же спихнула, — я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.

Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле — маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?

— Вета, да что с тобой⁈ — удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.

Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.

Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки — хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.

Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана — стояла на своем до последнего. Я любила его.

Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.

По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер — я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.

Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», — пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.

Шаг.

Еще один осторожный шаг.

И сердце, что еще недавно так гулко стучало в груди — остановилось.

Мой Богдан, забыв о назначенной встрече, обнимал другую. Я не видела ее лица, но эти рыжие волосы не спутать ни с какими другими. Он зарывался в них пальцами, а мое тело немело. Он целовал ее губы, а я забывала дышать. Он поднял подол ее рубахи… А я даже не почувствовала боли.

Не чуя под собой земли, отступила к дороге. Под ногой хрустнула ветка… Но они ничего не услышали. И тогда я бросилась бежать со всех ног. Домой. Туда, где можно будет наконец заплакать.

Вот только слез так и не было. Всю ночь я просидела у открытого окна с зажженной лучиной. Хотелось надрывно зареветь, рвать на себе волосы и крошить все кругом… Но я словно окоченела. В горле пересохло, а перед глазами стояла непроницаемая белая пелена.

Как только забрезжил рассвет, я, не дожидаясь криков петухов, отправилась к озеру. Оно всегда мне помогало. Озеро было моей душой, моим богом, моим спасением. Мне бы просто побыть одной, избавиться от тоски, скребущейся в грудной клетке, запустить кровь, что окаменела в жилах. Избавиться от ледяной руки, что стиснула сердце в своих цепких лапах и не хочет разжимать их. Почувствовать хоть что-то, кроме опустошенности. Разве есть что-то хуже, чем не чувствовать? Да я готова была захлебнуться болью, только бы стало легче дышать!

Но мне не дали побыть одной. Ждана. Она пришла, улыбаясь и хохоча, заполняя пространство глупой и бессмысленной болтовней. Она касалась плеч моих, пересказывала сон, а у меня перед глазами стояла картинка, что навсегда отпечаталась на изнанке век. Богдан и рыжие пряди в его пальцах. И теперь она спрашивает, что со мной?

— Что со мной? — я натянуто улыбнулась, чувствуя, как моя улыбка превращается в кривую усмешку. — Не выспалась просто.

И, оттолкнув Ждану, я на шатающихся ногах поплелась к дому. Сегодня должен был вернуться отец, нечего оплакивать свою горькую долю девичью вместе с подругой-разлучницей, обед готовить надо да тесто на хлеб заводить.

Солнечные часы на деревенской площади показывали, что время близится к обеду. Тень, отбрасываемая колышком, подрагивала, колебалась, когда августовский ветер тучами закрывал солнце. Внутри подрагивала и я, но внешне — ни капли отчаяния не проступало на моем лице.

Ждана за мной не побежала — гордость не позволила, а потому я замедлилась, пройдя мимо часов на другую сторону площади, к каменному колодцу, что сложили совсем недавно взамен покосившегося деревянного. К колодцу ходила я часто. Пусть воду в дом таскал соседский парнишка, нанятый отцом, мне нравилось просто наклоняться над черной бездной, опускать туда голову и слушать, как в недвижимой тишине раздается эхо от каждого моего движения, каждого моего вздоха. Сердце болезненно сжималось от мысли, что было бы, упади я на самое дно. Искал бы меня отец? Плакала бы Ждана? Ходил бы хмурым Богдан, прочесывая окрестные леса?

Богдан. От одного только имени в груди все переворачивалось. Как он мог? И как мне теперь смотреть ему в глаза? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.

— Вета, веточка моя рябиновая, с утра тебя по всей деревне разыскиваю, — он с улыбкой подошел ко мне. По конопатому лицу прыгали солнечные зайчики. И как я только не услышала шагов?

— На озере была, — сиплым от непослушания голосом ответила я, вглядываясь ему в глаза. Я не знала, что хотела там увидеть: стыд, муки совести, отстраненность? Их не было. В этих карих глазах, как и сутки назад, светилась только нежность, которая обволакивала с головы до пят. И мне на миг показалось, что ничего вчера не было, что я все только придумала, а мой Богдан никогда не посмел бы поступить так грязно, за моей спиной. Никогда не предал бы ни любви, ни доверия…

— А где ты был? Ты обещал вчера прийти и не пришел…

Дыхание сбилось. Я не знала, куда деться, а потому обхватила себя руками за плечи. Рубаха, подпоясанная ремешком, высохла при беге, и только прилипшие кусочки водорослей намекали на мое утреннее купание.

— Прости, Вета, дотемна на мельнице засиделся, да так и заснул прямо рядом с жерновами. Очнулся только, когда свет забрезжил.

Он снова улыбнулся и приобнял меня, скользнув ладонью по пояснице. Кожу и сквозь ткань обожгло холодом. Я стояла ни жива, ни мертва. Вокруг продолжали галдеть ребятишки, чирикать птицы и шуметь трава… Но я не слышала ни звука. Все во мне умерло, и сердце мое превратилось в колодезное дно — темное, пустое и холодное. Неживое.

«На мельнице засиделся».

Эти слова снова и снова прокручивались в голове, не замолкая ни на секунду. Они набегали волной друг на друга, переплетаясь и поднимая тошноту. Стало холодно, словно меня снова окунули в озеро. А Богдан продолжал что-то шептать на ухо, растягивать губы в щербатой улыбке и крепко держать меня за талию.