Николай Стрельников появился на свет в городе Ленинграде двадцатого сентября 1937-го года. Отец, Иван Александрович, мастер «Молочного комбината №1», пошёл на фронт добровольцем и погиб на Невском пятачке в ноябре 41-го. Мать, Вера Степановна (до замужества Алексеева) служила в музейном архиве и умерла в блокаду месяцем позже. Следом умер и старший брат Николая Василий. Сам Николай их почти не помнил. Из воспоминаний того периода ничего довоенного не сохранилось, а из военно-блокадного остались только покрытые инеем стены, стук метронома да ощущение нестерпимого голода.

Из Ленинграда его вывезли по Дороге жизни в сорок втором, в феврале. Как это было, Николаю рассказали позднее. И про бомбёжку в пути, и как одна из машин в «детском» конвое ушла под лёд, и как их кормили бульоном и кашицей по ложечке в час, потому что чаще было нельзя, по медпоказаниям…

Вместе с другими детьми Колю Стрельникова отправили в Вологду. Точнее, под Вологду, в посёлок Молочное, где тогда находились военный госпиталь и интернат для сирот. А через два месяца его отыскала там тётя Зина — Зинаида Степановна Красова, родная сестра его матери. Она жила неподалёку, в Заречье, на набережной 6-й Армии. Ну, то есть, не сказать, что совсем уж поблизости, но по меркам огромной страны это было и вправду фактически рядом — километров пятнадцать, не больше.

Своих детей у Зинаиды Степановны не было, двое её сыновей умерли один за другим перед самой войной, муж и деверь воевали на фронте, в двух комнатах в коммуналке проживали только она да свекровь — баба Даша, как её называл Николай.

Жить тогда было, конечно, трудно. Особенно в сорок втором, когда и карточки не всегда отоваривались, и даже на рынке не всегда получалось найти того, кто за деньги, а не на обмен продаст молока или масла. В сорок третьем, когда тётя Зина стала работать в швейной артели, жить стало немного полегче. Да и часть аттестатов от мужа и его брата начали, наконец, поступать как ей, так и Дарье Михайловне. Вот только, увы, это длилось недолго. Похоронка на деверя, Алексея Савельевича, пришла к ноябрьским праздникам. А через полгода Зинаида Степановна получила ещё одно извещение. Что Виктор Савельевич Красов, её законный супруг, погиб на Волховском фронте, под Лугой.

Работать, чтобы прокормить малолетнего Кольку и помогать бабе Даше, тёте Зине приходилось теперь не только в артели, но и на дому. Днём она шил-вязала масксети, чехлы и палатки по заказам для армии, вечерами — чулки и носки для обмена на рынке и у мешочников.

Николай же, едва пошёл в школу и ощутил себя практически взрослым, устроился учеником и помощником истопника дяди Жоры. У последнего не было левой руки и, если с регулировкой котла, задвижками и заслонками он худо-бедно справлялся, то чтобы выгрузить уголь, набрать воды, наколоть дрова, помочь с текущим ремонтом, приходилось привлекать кого-то со стороны. За деньги, за вещи, за часть пайка. Пацан-пострелёнок, как быстро сообразил дядя Жора, невзирая на его явную «слабосильность», обошёлся бы и ему, и жильцам, и жилищной конторе гораздо дешевле. Деньгами парнишке, понятное дело, никто не платил (официально платить во время войны разрешалось только с двенадцати лет), но вот делиться продуктами не запрещалось. Вот дядя Жора с ним и делился. По-божески, отдавая весь доппаёк, положенный ему как работнику горкомхоза.

До сорок седьмого, когда отменили карточки, провели денежную реформу и в первый раз снизили цены, Николай научился многому: работать с трубами и паяльником, менять задвижки и краны, махать топором и лопатой, собачиться с угольщиками и водовозами, играть в футбол и пристенок, драться с посадскими за сараями около Красного, дёргать за косички девчонок из соседней школы (в те годы учились раздельно)…

В сорок девятом их коммуналку на втором этаже разделили на две квартиры. Три комнаты и кухня достались семье участкового Бочкина. Две комнаты и кладовка, в которую провели воду и тоже сделали кухней, достались Зинаиде Степановне, бабе Даше и Николаю. А ещё их дом подключили к центральной канализации — чудо-чудное, диво-дивное. Вот только топить продолжали по-прежнему, от угольно-дровяного котла в пристройке. Хотя всё равно — по меркам послевоенной Вологды, в основном, деревянной, малоэтажной, с люфт-клозетами, водяными колонками, печным отоплением и дровницами во дворах, их каменный дом на набережной с видом на колокольню (до революции в нём проживал какой-то купчина) в глазах окружающих выглядел почти что дворцом.

Жаль, правда, идти до него от станции было далековато, практически через весь город, а потом через мост, за речку…

За прошедшие шестьдесят с лишним лет… ну, если конечно считать в обратную сторону, Вологодский железнодорожный вокзал нисколько снаружи не изменился. Единственное, что в нём с завидным упорством улучшали неугомонные местные архитекторы — это цвет стен.

На памяти Николая Ивановича в будущем их перекрашивали, в среднем, раз в десять лет. Во времена, когда он здесь работал (с 83-го по 94-й), они были сперва коричневые, потом бирюзовые. Позднее, уже по открыткам и фоткам «на фоне», что присылали знакомые, фасад становился то розовым, то бордовым, то каким-то болотным, то снова коричневым.

Сейчас, в 58-м, его стены оттеняли белизну выступающих портиков, карнизов и арок чем-то бледно-салатовым. Последним писком архитектурной моды это, конечно же, не назвать, но, в целом, нормально. Бывало, как говорится, и хуже…

Новенький светло-зеленый автобус с табличкой на кузове «Вокзал — Центр — Заболотная — с/х Заречье» подкатил к остановке на привокзальной площади достаточно быстро, и трёх минут не прошло. Народу в него набилось достаточно. Большинство с мешками-корзинами-сумками. ЗиЛ-158 — отнюдь не «Икарус» и даже не более поздний ЛиАЗ-677. Вместимость у него существенно меньше, однако Стрельникову повезло. В очереди на автобус он был одним из первых, поэтому его просто «внесли» в салон и едва ли не против воли впихнули на задний диван на место возле окна. Чемодан удобно лёг на колени, хоть в карты на нём играй, хоть соображай на троих, хоть мотивчик какой-нибудь отбивай, как на барабане…

Заполненный под завязку автобус двигался медленно, рычал на подъёмах, свистел тормозами на спусках и поскрипывал на остановках раскрывающимися наружу дверями. Кондукторша ловко протискивалась между гражданами, отоваривая их билетами и громко выкрикивая названия остановок: «Горторг номер два… Золотуха… Динамо…»

Проезд стоил тридцать копеек.

Внутреннему «Петражицкому», учитывая предстоящую через два года денежную реформу и установленный по всему Союзу «автобусный» пятачок, цена показалась низкой, внутреннему «Стрельникову» — привычной. Сам Николай Иванович лишь мысленно усмехнулся.

Два разных сознания, будущее и прошлое, мало-помалу притирались друг к другу и почти не ругались, но спорить пока продолжали. Разногласия касались, в первую очередь, их отношения к новой свалившейся на обоих «допжизни»: что делать, к чему стремиться, о чём мечтать. Вопросы большой стратегии жаждал забрать себе более опытный, обладающий послезнанием «Петражицкий». Сиюминутные тактические решения он, так уж и быть, перекладывал на молодого, гораздо лучше разбирающегося в современных реалиях «Стрельникова». Последний, как правило, возражал, он тоже хотел быть стратегом (типа, «не тварь дрожащая и право имею»), и они начинали спорить.

Николай Иванович в их споры не вмешивался. Он просто ждал, когда эта «внутренняя шизофрения» рассосётся сама собой.

В автобусе раздвоение личности практически не ощущалось. Обе его ипостаси, молодая и старая, с интересом разглядывали тот город, в котором первая личность отсутствовала «целых три года», а вторая видела его таким неустроенным лишь в старых фотоальбомах.

Тот, что моложе, удивлялся, как много всего понаделали, пока его не было, как облагородилась парковыми деревьями набережная Золотухи, насколько ровнее стало уличное покрытие и чище на тротуарах, а прямо напротив вокзала выросла пара многоэтажных жилых домов и новое железнодорожное управление.