Тот, что постарше, с грустью и недоумением смотрел на тянущиеся вдоль дороги деревянные дома и домишки и понимал, что скоро, не пройдёт и пятнадцати лет, их снесут подчистую, а на их месте возведут новые, каменные и бетонные, и даже нынешнее название главной улицы города — улица Сталина — заменят на беззубо-нейтральное — Мира. И из всего этого исконно-посконного «великолепия» выживет только Железнодорожная баня, внешне похожая на театр, а не на общественную помывочную, да и то — спустя полстолетия люди там мыться уже не будут, а просто и без затей откроют очередную «Пятёрочку»…

— Люкс, — выкрикнула кондукторша, когда автобус доехал до центра.

На этой остановке вышло до трети салона. Николай, чуть подумав, выбрался следом.

Сегодня была суббота, последний рабочий день на неделе, завтра будут работать лишь рынок и продуктовые, а ему жутко хотелось отправиться оформлять паспорт уже в понедельник.

Для паспорта требовалась фотография, для фотографии — гражданский костюм, сфотографироваться и закупиться, чем нужно, легче всего было в «горте» — главном универмаге Горторга. Ну, или напротив, на другой стороне дороги, в том самом «люксе», который на самом деле не являлся ни магазином, ни остановкой, а являлся тем местом, где ещё до революции продавали всякую всячину, в двадцатых его занимали местные нэпманы, а после войны — кустари и артельщики.

Здание, где находился универмаг, Николай Иванович помнил. В семидесятые главный городской магазин переедет в новое современное здание, а в старом расположится «Детский мир». Прежний Стрельников бывал здесь довольно часто, и с тётей Зиной, и сам, и с друзьями-приятелями, поэтому с уверенным видом сразу же двинулся в секцию готовой одежды.

Ассортимент Николая Ивановича не впечатлил. После московского ГУМа висящие на вешалках четыре типа мужских костюмов выглядели откровенно убого, но цены вполне соответствовали столичным: от тысячи пятисот до двух с половиной.

— А что вы хотите? Босто́н, — пожала плечами продавщица, поясняя дороговизну.

Ну, да. Всё верно. Этот тип ткани дешёвым никогда не считался.

Вопрос, а куда делись прежние, какие были ещё до армии, пиджаки из обычной шерсти и хлопка, Стрельникова слегка озадачил. Да, телогрейки и парусиновые штаны в соседнем ряду, конечно, присутствовали, но всё, что между, что касалось так называемой средней ценовой категории, куда-то из универмага исчезло.

— Так всё дешёвое уже разобрали, — догадалась о мучениях демобилизованного продавщица. — Раньше костюмы артели шили, а теперь их от швейной фабрики получаем. А там уж, как совнархоз решит, так и будет. Могут через неделю поставить, а могут и через месяц. Вам, если срочно, в ателье лучше обратиться. Или самим пошить. Так быстрее получится. А ткани у нас вон там, за колонной. С ними пока нормально.

— Понятно. Спасибо, — кивнул Николай.

Покупать готовый костюм ему расхотелось. Хотя денег хватало. В шинели за пазухой лежала целая тысяча, а в чемодане ещё одиннадцать. Две месячные зарплаты министра, как ему рассказали в финчасти, когда выдавали накопленное за службу. И это ещё не самое-самое. Некоторые, по слухам, умудрялись по двадцать, а то и по тридцать тысяч домой увозить. Но то просто слухи, а тут всё вживую: на сколько наряды закрыли, столько и получил. По особым расценкам, конечно. Поменьше, чем на гражданке…

Из готового он в отделе купил только галстук и две рубашки хэбэ. Их, хвала здешнему совнархозу, в универмаг завезли предостаточно. Всё вместе это обошлось Николаю в двести двенадцать рублей (по восемьдесят семь за рубашку и тридцать восемь за галстук). Еще восемнадцать он потратил в соседнем отделе, взяв там ремень для брюк. Удивительно, но кожаные изделия стоили в 58-м дешевле нейлона и прочего «пластикового» ширпотреба. Не дошёл ещё, получается, научный прогресс до родимых осин, и химия пока что не вытеснила натуральное с отечественных прилавков, заменив его относительно качественным и дешёвым, но — суррогатом…

С фото, как и с костюмами, тоже не задалось. Фотоателье, что располагалось в конце торгового зала, оказалось закрыто. Отчего, почему и когда откроется — Николай выяснять не стал, а просто вышел из универмага и перешёл на другую сторону улицы, где раньше торговали артельщики-кооператоры и предлагали свои услуги кустари-одиночки.

Хорошее, в принципе, дело. Если у пищевой и лёгкой промышленности чего-нибудь где-нибудь не хватает, потребительские лакуны заполняют артели. Они же дают торговле товарное разнообразие. Пусть цены, как на колхозном рынке, чуть выше, чем государственные, зато то, что нужно, в наличии. На памяти Николая, случалось так не всегда — артели ведь и для государственных магазинов продукцию поставляли, причём, по установленным ценам, и ни копейкой выше — но, ежели что, отправить сверхплановые излишки в прямую продажу зазорным ни у кого не считалось.

Вот только, пока Николай служил, многое в этом плане в стране изменилось.

Как писала ему тётя Зина, после 56-го артели начали облагать повышенными налогами, потом ограничивать деятельность, а затем и вообще закрывать. Пусть и не все, и не сразу, но тенденция, безусловно, просматривалась. Товарищ Хрущёв посчитал их ненужными, так же как личные подсобные хозяйства колхозников. Нечего, мол, содержать и поддерживать эти буржуазные пережитки. На пути к коммунизму собственность надо не просто обобществлять, но ещё укрупнять. И чем больше станет в Советском Союзе общественного, чем теснее сроднится оно с государственным, тем скорее наступит светлое будущее.

Прежний Стрельников по этому поводу испытывал что-то вроде недоумения: зачем ломать то, что нормально работало? Стрельников нынешний иллюзий на этот счёт не питал. Ещё в Плехановском он целенаправленно изучал послесталинскую эпоху по части политэкономии, а позже и документы в закрытых архивах читал — в двухтысячных их открыли для всех желающих…

Артель тёти Зины ликвидировали в июне 57-го. Всё имущество передали на баланс швейной фабрики и в школу ФЗО. Сама тётя устроилась наставником-мастером в ремесленное при льнокомбинате. В доходах конечно же потеряла, зато свободного времени стало побольше, а ответственности поменьше. В возрасте за пятьдесят, как она уверяла в письмах, и то, и другое гораздо важнее, чем деньги.

Николай с ней не спорил. Важнее, значит, важнее. Ему до полтинника было ещё далёко. Подумать, как жить в таком возрасте, можно и позже. Ну, когда сорок, к примеру, исполнится или хотя бы тридцать, не раньше…

Москательные товары, книги, галантерея, игрушки, обувь… Названия над магазинчиками в длинном торговом ряду за три года не изменились. На том же месте, хвала исполкому, остались и парикмахерская с фотографией.

«В 60-м отменят всё окончательно, — всплыло внезапно из памяти. — И это лишь самая малость из той фигни, которую стали творить наследники после смерти хозяина…»

Фотограф сегодня работал. В следующем веке его назвали бы самозанятым. Здесь и сейчас он именовался частником-кустарём.

— Что желает молодой человек? Фас, профиль, на документы, открытку или, быть может, художественный портрет? — поднялся он из-за конторки навстречу вошедшему Стрельникову. В жилетке и шёлковых нарукавниках больше похожий на счетовода, а не на мастера художественной фотографии.

— Эээ… мне вообще фото для паспорта нужно.

— Прекрасно! Просто прекрасно! — всплеснул руками фотограф. — Снимайте шинель, садитесь сюда… Да-да, вот на этот вот стульчик. Вы, кстати, действительно не хотите чего-то художественного? Типаж у вас просто великолепный. Девушки от вашего фото в форме и при регалиях с ума сходить будут, поверьте специалисту…

Николай мысленно усмехнулся. «Менеджеры по продажам» со временем ничуть не меняются, как и с пространством.

— Как раз таки форму с регалиями я предпочёл бы убрать. Как-нибудь… заретушировать, понимаете?

— Понимаю, молодой человек. Очень хорошо понимаю. Военному документу — военный мундир. Гражданскому паспорту — гражданские одеяния. Ну, что же. Есть у нас и такая услуга. Без всякой ретуши и совершенно бесплатно. Вот! Выбирайте!